Отпусти меня - Литтмегалина
— Я не хочу принадлежать чудовищу!
«Я тоже, — думала Надишь по дороге домой, медленно ступая во тьме. — Я тоже».
Глава 3
Надишь проснулась поздно и долго лежала, ощущая усталость и тотальное нежелание двигаться. Потом поднялась, надела красное платье, заплела косу, подвела глаза кайалом. Та же последовательность действий. Как будто кошмар, уже увиденный ранее, решил присниться снова…
На пути к району Ясеня она думала о себе, о Ками и размышляла о насилии в целом.
Можно ли привыкнуть к насилию? Смириться с принуждением? Надишь слышала, что в Ровенне совершенно другие порядки, но для кшаанских женщин насилие и принуждение были обыденностью. Саму Надишь, как ни странно, уберегло попадание в ровеннскую приютскую систему. Сложно сказать, какой была ситуация в ее настоящей семье, потому что Надишь абсолютно ничего о ней не помнила, но в приюте ее никогда не били, ни разу даже не шлепнули. Той же Камиже затрещины от отца прилетали так часто, что она уже и внимания не обращала. В то же время перспектива в скором времени оказаться под контролем еще более скверного мужчины привела Ками в ужас. Казалось бы, череда страданий, которая продолжалась от матери к дочери, захватывая поколение за поколением, должна была привести к мутациям в генах кшаанских женщин, сделать их апатичными и невосприимчивыми, лучше приспособленными к той реальности, в которой они вынуждены существовать. Однако этого не случилось.
Надишь припомнилось училище, курс психологии, небольшой эксперимент, о котором рассказал им преподаватель. Изучая процесс адаптации к негативным факторам, клетку с волком разместили прямо напротив загона овцы так, чтобы овца постоянно видела волка и ощущала его запах. Спустя какое-то время овца сдохла, не выдержав непрерывного стресса. К некоторым ситуациям оказалось невозможно привыкнуть. Ты либо находишь способ сбежать, либо остаешься на месте и медленно погибаешь, даже если со стороны этот процесс остается незаметен вплоть до его логического завершения. Все же Надишь надеялась, что психологически она окажется покрепче овцы. У нее хватит сил, чтобы дожить до момента, когда она сумеет отделаться от волка.
Консьерж узнал ее и на этот раз снизошел до того, чтобы одарить ее сальной улыбочкой. Когда Надишь зашагала к лифту, спина ее была прямой как палка, до онемения в позвоночнике. В лифте накал ее бешенства нарастал с каждым этажом. Оказавшись у двери Ясеня, она несколько раз стукнула по кнопке звонка кулаком, посылая короткие яростные трели.
— Ломать мой звонок вовсе не обязательно, — уведомил Ясень, отворив дверь. Сегодня на нем были белые шорты и серая майка. По степени непристойности шорты были немногим лучше халата, но хотя бы у него ничего не распахивалось. — Входи.
Ох уж этот его нейтральный тон, как будто она очередная пациентка, явившаяся на прием. Совпадение тут в действительности было только одно — он собирался как следует изучить то, что у нее внутри. Надишь вошла и, не снимая сандалии, прижалась спиной к входной двери, глядя на Ясеня взглядом, способным расплавить сталь.
— Ваш консьерж считает, что я проститутка, — прошипела она.
— Ха. Вы даже друг к дружке цепляетесь, да? — усмехнулся Ясень. Он был более тугоплавкий, чем сталь. — Я могу прояснить ему ситуацию.
— Для меня будет менее унизительным, если он продолжит думать, что я проститутка.
— Как хочешь. Сколько еще ты намерена здесь стоять?
— Хорошо бы до воскресенья.
— Не получится, — Ясень развернулся и зашлепал босыми ногами к кухне. — И смой эти ужасные стрелки, — прикрикнул он.
В ванной комнате, такой ужасающе знакомой теперь, Надишь сразу заприметила желтую зубную щетку в фабричной упаковке. Ясно, кому она предназначалась… Когда-нибудь ей придется распаковать щетку и поставить ее в стакан, рядом с зеленой щеткой Ясеня, но пока она старалась не думать об этом. Смыв с век кайал, Надишь еще пару минут притворялась, что это капли воды продолжают стекать по ее щекам. Она посмотрела на себя в зеркало: панически распахнутые карие глаза, приоткрытый рот, учащенное дыхание. Стоя здесь, она не добьется ничего, кроме гипервентиляции, поэтому Надишь вышла, сердито хлопнула дверью и, вколачивая пятки в мраморный пол, протопала в кухню.
Кухня была в тех же светлых тонах, что и вся остальная квартира, с многочисленными шкафчиками цвета морской волны и свисающими с потолка голубоватыми люстрами в форме бутонов. Вместо обеденного стола здесь была стойка с белой в серую крошку столешницей. По противоположным сторонам стойки размещалась пара высоких барных стульев, обитых зеленовато-голубой искусственной кожей. Это была кухня мечты. Как и в случае хирургического отделения, Надишь сочла бы, что попала в сказку, если бы ненавистный Ясень не мешал ей наслаждаться ситуацией. По столешнице были расставлены миски с сырыми продуктами, над которыми возвышалась винная бутылка из коричневого стекла.
— Что ты делаешь? — настороженно осведомилась Надишь.
— Готовлю ужин, — Ясень глянул на нее мельком. — Тебя надо подкормить. У тебя щеки запали. Уже не знаю, где в тебе душа помещается. Не стой столбом. Сядь.
Скованная и неуклюжая, Надишь забралась на высокий стул и нервно вытерла ладони о подол.
— Я занимаюсь мясом. А ты порежь картошку. Дольками, — Ясень положил перед ней разделочную доску и нож.
Надишь взяла нож и осмотрела его со всех сторон, ощущая тотальное недоумение. Ее глаза сузились.
— Ты даешь мне нож? Это еще одно из твоих решений, из-за которых совершенно ничего не может пойти не так?
Ясень сгреб мясные обрезки, зашвырнул их в ведро, запрятанное в шкафчике под раковиной, промыл руки под краном и тряхнул кистями, сбрасывая капли. Каждое движение он выполнял невозмутимо и неспешно, не стремясь побыстрее развернуться к Надишь. Только после он посмотрел на нее сквозь стекла очков в серебристой оправе и сказал:
— Ну, давай, выскажи это. Ты кипела всю неделю. Я же вижу, что тебя просто распирает.
Достаточно было слегка подтолкнуть ее, чтобы Надишь сорвалась.
— Ты — скотина! — произнесла она громко и отчетливо и вонзила нож в картофелину, отчего картофелина перевернулась и ручка ножа звонко стукнула по столешнице. — Сволочь! Подонок…
— Давай-давай, — подбодрил ее Ясень. — Мне интересно, как много бранных слов ты знаешь.
— Мерзкая ебучая мразь. Ублюдок… — Надишь царапнула ногтями по столешнице и стиснула руки в кулаки.
— Первое хорошо. Виртуозное владение ровеннским. Второе фактически неверно. Мои родители уже тридцать пять лет в браке.
— Докторишка паршивый… — ее голос
