Сладкий яд - Рина Кент
— Нет, — я бью его в бок. Сильно.
— Черт возьми, — он кряхтит, отпускает меня и наклоняется, а затем ухмыляется с маниакальным блеском в глазах. — Ты настолько в ней заинтересован?
Я ухожу, а его безумный смех эхом разносится в воздухе.
Чтоб меня.
Кажется, я только что пробудил в Престоне интерес к тому, о чем ни он, ни Кейн не должны знать.
Глава 5
Джуд
Несколько часов спустя я оказываюсь там, где мне не следовало бы быть.
Я должен быть дома, но у меня его нет.
Мой единственный дом – моя мать – был вырван у меня из рук самым ужасным способом.
И вот я снова здесь.
На грани насилия, ярости и… чего-то еще, что не могу точно определить.
Я прислоняюсь к своему мотоциклу, скрестив руки на груди, и холодный ночной воздух окутывает меня, словно призрак.
Я почти не чувствую, как с меня сползает кожаная куртка, словно я сделан из чего-то, чего холод не может коснуться. Мой шлем все еще надет на голову, визор опущен, превращая мир в тусклое, искаженное отражение. Мне так больше нравится – так я держусь подальше от этой грязи.
Напротив меня неоновыми синими огнями светится надпись «РАЙ», отбрасывая болезненный свет на потрескавшийся тротуар и полувыкуренные окурки, втоптанные в асфальт.
Я не упускаю из виду всю иронию его названия. Это место – не гребаный рай, а просто очередная дыра в стенах Стантонвилля, где мужчины гниют изнутри, а женщины учатся улыбаться, несмотря ни на что.
В воздухе стоит густой запах старого пива, жареного масла и тошнотворного отчаяния.
Стантонвилль – дерьмовая дыра, какой он всегда и был. Его улицы завалены ржавыми машинами, разбитыми фонарями и людьми, которые давно махнули на все рукой. Это чертовски далеко от Грейстоун-Риджа, где власть сочится отовсюду, а мир подчиняется воле таких людей, как я.
Но даже в этой дыре она выделяется.
Сквозь запотевшие окна бара я вижу, как она двигается за стойкой, протирая стаканы, и ее губы сжаты в тонкую линию.
Она выглядит так, будто ей здесь самое место. И в то же время будто быть здесь не должна.
Вайолет Уинтерс – это противоречие эпических масштабов.
Начнем с ее волос. Они не рыжие и не светлые, а что-то среднее, как будто огонь и мед смешались воедино. Они немного растрепаны, доходят ей до плеч, и пряди выбиваются из-за уха, когда она двигается слишком быстро.
Теперь ее лицо. Слишком мягкое и полное тревожной невинности для такого места. В форме сердца, хрупкое, словно вырезанное из фарфора и оставленное в руках мужчин, которые не знают, как обращаться с хрупкими вещами.
Я из тех мужчин, которые просто… хотят свернуть ей чертову шею. Увидеть, как это лицо разлетится на кусочки прямо под моим ботинком.
Но одно из самых больших противоречий?
Ее глаза, голубые и тревожные, но они не сливаются с фоном. Нет. Они пронзают тьму в поисках чего-то, что всегда находится вне их досягаемости.
Как сейчас.
Она смотрит в окно и замирает. Ее рука, держащая стакан, бесконтрольно трясется, и она роняет его на стойку.
Я не слышу, как он разбивается, но вижу это. По тому, как слегка вздрагивают ее плечи и как ее губы складываются в букву «О». Я почти ощущаю дрожь, сотрясающую ее тело, как когда загнал ее в угол в том грязном переулке прошлой ночью.
Вайолет Уинтерс боится меня. Нет. Она в ужасе.
Как и должна.
Потому что Кейн и Престон правы. Все мои предыдущие жертвы похоронены на глубине двух метров, и она присоединится к ним.
Скоро.
Бармен, высокий парень с короткой стрижкой, подходит к ней, и она слегка вздрагивает, но затем растягивает губы в механической улыбке и поднимает осколки стекла.
Голыми, блять, руками.
Естественно, она ранит свои палец, и бармен хватает ее за руку и прижимает к ней салфетку, говоря что-то, чему она улыбается.
Неловко улыбается.
Полагаю, ее коллеги этого не заметили, учитывая, что она всегда улыбается так, будто ее жизнь идеальна и она самый счастливый человек на свете.
Но это не так.
Она осторожно, слишком осторожно высвобождает руку из хватки парня и наклоняется, скрываясь за стойкой, так что я вижу только бармена, который смотрит вниз.
Я наклоняю голову набок. Что, черт возьми, происходит за этой стойкой?
Мгновение тянется бесконечно, пока он не оборачивается на поднятую руку одного из посетителей.
Вскоре с пола поднимается Вайолет и быстро скрывается из виду.
Я сжимаю и разжимаю кулак, глядя на то место, где она исчезла.
Она всегда… исчезает.
Хмыкнув, я сажусь на байк и еду на охраняемую парковку, а затем возвращаюсь как раз к тому моменту, когда они прощаются.
Я жду за углом, пока Вайолет машет бармену, а затем они расходятся в разные стороны.
Она оглядывается, вероятно, в поисках меня, и, никого не увидев, расслабляет напряженные плечи и низко надвигает капюшон на лицо. Она всегда одевается в мешковатые, не подчеркивающие фигуру худи.
Я следую за ней на безопасном расстоянии, пока она идет по своему привычному маршруту. Она покупает сэндвичи в какой-нибудь забегаловке с вредной жирной едой, а затем быстрым шагом возвращается в свой дерьмовый район, опустив глаза в землю.
Всегда.
Она понятия не имеет, что я наблюдаю за ней.
По крайней мере, когда не привлекаю к себе внимания. Она видит меня только, когда я хочу, чтобы она меня видела.
Хотя вчера вечером этого не должно было произойти, но я не мог просто стоять и смотреть, как кто-то другой играет с моей игрушкой.
Только я могу ломать ее.
Я с трудом сдерживаю рычание, наблюдая, как она раздает еду бездомным, а затем осторожно подходит к переулку, в котором я загнал ее в угол прошлой ночью.
Она оглядывается и, ускорив шаг, входит в него.
Я стою на месте.
Если она оглянется еще раз, если еще раз будет искать меня, я ее прикончу.
Кейн и Прес правы. Давно пора.
Возможно, я просто убью ее, даже без охоты, через которую заставляю проходить каждую свою цель, чтобы они почувствовали отчаяние.
Увидели свет в конце туннеля, но этот свет – я.
Их мрачный жнец.
Но это не решит
