Если бы не моя малышка - Кейт Голден
Но попадаю идеально.
И это ощущается, как будто я наконец выдохнула после долгих дней, проведённых, задержав дыхание.
Я хлопаю в такт вместе с Молли под мягкий, закрученный ритм, мы легко держим гармонию, и меня вдруг охватывает необъяснимое желание рассмеяться. Как же сильно я скучала по этому. По музыке, что проходит сквозь тело. По живой публике, по адреналину, по этому освобождающему и немного болезненному осознанию, что каждое выступление существует только в этот миг. Что ты — всего лишь нить в роскошном гобелене, что разворачивается перед толпой. Это самая острая точка творчества — живое выступление. И я обожаю это каждой клеточкой.
Я пою следующий рифф, а Холлоран трясёт своими дикими кудрями и топает огромными ногами, когда припев превращается в дрожащий рок-гимн. Я чувствую его движения в своих костях. Его музыкальный мир — в своей груди. Его боль — почему-то в своём сердце.
«Halcyon» заканчивается под оглушительные аплодисменты, и мы все вдыхаем, будто пробежали марафон. Я отвожу взгляд от ослепляющего моря экранов и вспышек камер, чтобы взглянуть на Молли рядом. На её лбу блестит лёгкий пот, но она выглядит сияющей, собранной. Она кивает мне в знак одобрения, и я отвечаю тем же.
— C'mere, Мемфис, — раздаётся голос Холлорана, хриплый от дыхания, когда он обращается к неистовой толпе.
C'mere. Я слышала, как он говорил это в интервью, которые смотрела по пути сюда. Ирландское выражение — значит «послушай» или «услышь меня». Но вживую, с этим густым акцентом, оно звучит так, что уголки моих губ подрагивают от улыбки. В этом есть что-то искреннее и обаятельное, несмотря на его очевидную власть над залом. Такой добрый, мягкий лесоруб, который всё же умеет обращаться с топором.
Отбрасывая волосы с лица, он пытается начать следующую песню, но толпа не даёт ему. Они кричат и скандируют его имя всё громче и громче. Три слога, снова и снова: Хол-ло-ран, Хол-ло-ран, Хол-ло-ран. Он даже не может скрыть улыбку, оборачиваясь к Конору через сцену с изумлением. Конор только пожимает плечами с дьявольской ухмылкой.
Ладно, эти парни — милые.
Хорошо. Хорошо. Я не слепая. Признаю — Холлоран милый. Красивый, талантливый, скромный. Практически ослепительный, когда улыбается. Хорошо, мысленно говорю я маме.
Толпа вроде бы начинает стихать, но как только Холлоран наклоняется, чтобы взять кружку и сделать глоток, зал снова взрывается мучительными воплями, наблюдая, как по его длинной шее пробегает движение, когда он глотает.
Кто-то из толпы кричит: — КАКОЙ ЧАЙ?!
И весь зал разражается визгами восторга — очевидно, это какой-то внутренний фанатский прикол, о котором я не в курсе. Но Холлоран просто смеётся в кружку. Я поднимаю бровь на Молли, которая с трудом сдерживает улыбку. Если прищуриться, можно различить плакат в первом ряду, который держат две девушки: Barry's or Lyons? с нарисованными чайными пакетиками.
— Просто чистый бензин, — говорит Холлоран в микрофон мягко, голос уже бархатный от горячего напитка. — Без него я не функционирую. Я монстр без своей утренней заправки.
Смех в зале оглушительный. Он смеётся вместе с ними — между песнями он даже очаровательнее, чем на любых онлайн-записях.
— Нет, — добавляет он, всё ещё улыбаясь. — Это неправда. Не распространяйте это… — Он оценивающе смотрит на кружку, одной рукой всё ещё держа гитару. — Разве не испортилось бы всё удовольствие, если бы я сказал вам правду?
Толпа снова срывается в визг. Его хитрая улыбка. Красный свет сменяется на туманно-синий, и следующая песня начинается с ударного ритма.
— Немного сменим настроение, — говорит Холлоран под гул баса, — весёленькая песенка… о замерзании насмерть.
Толпа визжит и кричит — очевидно, они знают, о какой песне речь. Это ритмичный трек с барабанами про то, как напиться, заблудиться в жутком лесу во время шторма и наткнуться там на самого себя, предающегося любви со своей бывшей прямо в грязи. Ну, типичная песня о расставании, правда?
Мы с Молли поём припев в гармонии — причудливо мрачный, тянущий, и я замечаю, как Холлоран отворачивается от зала и смотрит прямо на меня, пока я пою. Я слышу, как мой фальцет взлетает над её альтом, и чуть приглушаю голос. Холлоран не улыбается, не кивает — он весь в игре, в своём мастерском обращении со струнами, но его брови слегка хмурятся.
Я сделала что-то не так?
Я пытаюсь улыбнуться ему, но в ответ — ничего. Он уже снова захвачен бурей припева, топает в ритм и запрокидывает голову назад. Но я знаю, что он меня услышал. Знаю, что он вычленил именно мой голос.
Полный, глубокий вокал Холлорана прорывается сквозь взрывной финал песни, обрываясь на последних строках, где он позволяет себе умереть под холодным дождём — чтобы другая версия его самого могла быть с женщиной, которую он когда-то потерял. Я изо всех сил хочу считать это слишком пафосным и драматичным… но не могу. Напротив — когда мы с Молли тихо гудим бэк-вокал, а на лице Холлорана, освещённом проекциями ветвей, застывает что-то похожее на мучительное блаженство, мне хочется заплакать.
Аплодисменты возвращают меня к реальности. Молли прикрывает микрофон и шепчет: — Он, конечно, что-то, да?
Я смотрю на него — воротник рубашки чуть влажный и прилип к шее. Длинные, дикарские пряди волос, которые он отбрасывает с лица. Уважение, с которым он кланяется публике, прижимая огромную ладонь к сердцу.
У меня нет слов, чтобы ответить. Я просто киваю, не отрывая взгляда от мужчины, которого, как понимаю, полностью недооценила. Этот концерт — тот самый, в котором я сама участвую — ощущается не как выступление, а как религиозное откровение.
И дело не только в его глубоких атмосферных клавишах и бархатном голосе. А в том, как он вынимает ушной монитор, чтобы услышать, как толпа поёт его слова в ответ, будто это гимн. Церковь Томаса Патрика Холлорана. В том, как его глаза наполняются слезами благодарности. В том, как он после каждой песни тихо бормочет: спасибо вам большое. Будто и не догадывается, насколько грандиозен его успех.
Когда мягкое пиано Грейсона наконец усмиряет рев толпы, наступает последняя песня шоу. Та, ради которой сюда пришли все. Баллада, сделавшая Холлорана платиновым артистом уже с первого сингла, в двадцать шесть лет: «If Not for My Baby».
Молли выходит из-за микрофона, подходит к краю сцены, где её ждёт Холлоран — он уже оставил гитару. Он приветствует её лёгким кивком, она
