Ремонту не подлежит - Лорен Форсайт
– Если бы я знала, что они надолго не задержатся, наверное, да, было бы проще, – ответила я. – Как жаль. Но это правда было легко. Никакого смятения чувств. А сейчас у меня будто все внутренности в узел скрутились и душа провалилась в задницу.
– Как поэтично, – усмехнулась Тола. – Напиши ему. Напиши что-то простое. Не надо никаких соплей. Одно предложение. А потом возвращайся в игру, Арести.
Я думала и остановилась на простой фразе:
Надеюсь, презентация пройдет хорошо. У тебя все получится, я знаю. А.
Само собой, ответа не последовало, и, разумеется, я считала часы и проверяла все соцсети, чтобы хоть что-то выяснить. Даже позвонила Эрику, надеясь, что Бен ему что-то сказал. Но царила полная тишина. Я предала свою команду и не могла узнать финальный счет.
Я поняла, что мне очень нужно поговорить с мамой. Сделала глубокий вдох и набрала номер. Первое из тяжких извинений, которые мне предстояли.
– Алло? – У нее был настороженный голос, будто мама ждала, что я снова начну кричать и перечислять ее грехи. Мне стало стыдно.
– Мам, привет, – сказала я и приготовилась к ее оправданиям и упрекам за то, что я ее игнорировала.
Но она вздохнула с облегчением и расплакалась.
Совершенно невыносимо, когда мама плачет из-за тебя, особенно если именно ты ее всегда утешала. Я пожалела, что это телефонный разговор.
– Ты позвонила, ты наконец позвонила! – воскликнула мама, и ее голос показался мне таким юным. Она снова всхлипнула.
– Мам, все нормально.
– Нет, не нормально, – горячо проговорила она. – Не нормально! Ты была права! Права насчет него, насчет того, что он сделал со мной. Моя… – она судорожно сглотнула, – …моя мама во мне бы разочаровалась.
– Я бы хотела ошибиться, но увы, – ответила я, – и я не хотела обижать тебя.
– Я вспоминаю время, когда ты приехала домой после университета и была несчастна. Не ходила на свидания, друзей у тебя не было. Вы с Диланом больше не разговаривали… – Я уставилась в потолок, пытаясь не расклеиться. – Мы с бабушкой тогда обсуждали, что можно сделать, как тебе помочь. Я хорошо это помню: мы устроились за кухонным столом, а ты пять дней как не выходила из комнаты. Мы сели с двумя бокалами красного, и я сказала: «Почему она не хочет влюбиться, познакомиться с кем-нибудь? Все время строит из себя такую независимую и все время одна! Я хочу, чтобы она влюбилась!» А твоя бабушка так печально на меня посмотрела… – Мама замолчала.
– И что сказала?
– «Она видит, что любовь сделала с тобой». Вот что она сказала, – сорвавшимся голосом проговорила мама.
Я вздохнула и поняла, что очень долго задерживала дыхание.
– Мне казалось, я все могу исправить. Я думала, что если буду идеальной матерью и идеальной женой, более веселой, любящей, независимой, мне удастся исправить его, тебя, нас. Но это так не работает.
– Вот и я учусь тому же, – горько усмехнулась я.
– Это не твоя битва, детка, а моя. И я одержу победу. Если ему нужен этот дом, ему придется иметь дело со мной.
У мамы и раньше случались эти приступы уверенности в себе; она и раньше уверяла, что в этот раз все будет лучше, а потом шла на попятный. Но сейчас она казалась такой уверенной и сильной; ей удалось меня впечатлить.
– Хорошо, мама.
– Ты мне не веришь, – тихо произнесла она. – Ничего. Сама увидишь.
– Надеюсь, – ответила я охрипшим от чувств голосом. – Я и сама наделала ошибок.
– Да уж, – укоризненно сказала она, – жаль, что я у нас сейчас в роли провинившейся, иначе я бы всыпала тебе по первое число! – Мама рассмеялась, и я тоже. – Ах, моя дорогая, о чем ты думала? Зачем обманывала Дилана? Зачем связалась с этой наследницей империи кошачьего корма?
– Наполнителя, мама, – поправила я. – Впрочем, какая разница. Ты права, я зря с ней связалась.
– Дилан всегда старался быть таким, каким его хотели видеть другие. Особенно отец. Он умел притвориться сильным, стать невидимым, а когда надо – проявить сочувствие. Изображал шута или дурачка. Этот мальчик примерял на себя все личности, пытаясь найти ту, за которую его бы полюбили.
Я поморщилась.
– Не надо, мам, мне и так плохо.
– Разве надо было что-то в нем улучшать?
– Нет, мам. – Я покачала головой. – Я просто хотела снова быть с ним рядом. Мне нужен был повод.
Я представила, как мама мудро закивала.
– Я знаю, было время, когда я… позволяла себе расклеиться, и весь дом держался на тебе. Ты готовила ужины, убиралась, сама гладила школьную форму. Ты спрашивала меня, как я себя чувствую, и делала все, чтобы починить мое разбитое сердце. Это было несправедливо.
Я ничего не ответила.
– Но Дилан был рядом, – тихо проговорила мама. – Он веселил тебя, держал за руку, сжег все мои хорошие сковородки. Он поддерживал тебя и следил, чтобы все у тебя было хорошо. Это и есть любовь, дорогая, так было всегда. Именно этого я для тебя хотела. Это было у твоих бабушки и дедушки. Они заботились друг о друге. На равных.
Я сжала губы.
– Он меня никогда не простит.
– В тебе говорят страх и гнев, Алисса. Не будь гордячкой, извинись. Ты сможешь все исправить.
– Все починить? – выпалила я, икая от сдерживаемых слез.
– В последний раз, дорогая, – сказала она. – И то потому, что ты сама заварила эту кашу.
Я выдохнула и почувствовала, что слезы подступили снова.
– Да, мам.
– Приезжай сегодня на ужин, я по тебе соскучилась. Вместе составим план. Решим, что делать с домом и с Диланом. Вместе придумаем, как все исправить.
Я и не догадывалась, что так долго ждала этих слов, пока она это не сказала. Слезы хлынули по щекам, будто все это время ждали разрешения.
Я села на поезд до маминого дома и снова проделала тот же ностальгический путь. В последнее время вся моя жизнь была пронизана ностальгией.
Мне было стыдно из-за того, как я повела себя с Диланом, и стыдно, что я снова в него влюбилась. Но главное, я стыдилась, что требовала от него говорить правду, а сама лгала. Будь я ему таким же другом, как пятнадцать лет назад, я бы сразу призналась, как только его увидела: эта женщина тебя не понимает, она не знает, какой ты на самом деле. Ты заслуживаешь, чтобы тебя любили таким, какой ты есть.
Мама крепко обняла меня, обхватила руками и покачала. Она вздохнула с облегчением, а я долго не хотела ее отпускать.
Она
