Жестокие сердца - Ева Эшвуд

Она открывает рот, а затем закрывает его, и когда встречается со мной взглядом, я вижу, что предложение задело ее за живое. Тронуло.

– Хорошо, – шепчет она и позволяет мне скормить ей несколько кусочков.

Уиллоу ест молча, аккуратно пережевывает и проглатывает каждый кусочек, который я ей даю. Этот процесс такой… тихий, почти интимный. И впервые с тех пор, как ее забрали у нас в Мексике, я чувствую, как внутри меня разливается тепло. Оно словно вытесняет тот холод и пустоту, которые так долго сидели в груди. Мне нравится заботиться о ней вот так, просто быть рядом, давать ей то, что нужно, и чувствовать, как что-то внутри меня потихоньку оживает.

– Ты уверен, что с тобой все в порядке? – спрашивает Уиллоу через некоторое время. – Я имею в виду, рану от пули. Ты тогда рухнул на землю, и я подумала…

Она качает головой, явно не желая заканчивать это предложение.

– Все хорошо. Важные органы не задеты, так что было просто немного больно и слегка кроваво. Бывало и похуже.

– Вы, ребята, всегда так говорите, – бормочет она.

Я пожимаю плечами.

– Это правда. Как бы печально ни звучало. Но я серьезно в порядке. Клянусь. Самым худшим было накладывать швы в движущейся машине.

Она строит гримасу, выдыхая так, что это почти похоже на смех.

– Поверить не могу, что ты согласился на это.

– У меня были более важные вещи на уме. Нам нужно было поторопиться, чтобы добраться до тебя.

Я не хочу, чтобы она чувствовала себя виноватой, но это правда. Самым важным в тот момент было добраться до Уиллоу, и мне было все равно, насколько неровными будут швы или насколько антисанитарным было заднее сиденье машины. Это немного меня беспокоит теперь, когда она вернулась к нам, и я могу сосредоточиться на чем угодно, кроме ее поисков, – но справиться с этим можно. Старая версия меня, вероятно, никогда бы не справилась с подобным, но у новой версии другие приоритеты.

Становиться новой версией себя – позволять этой прекрасной женщине, стоящей передо мной, проникать мне под кожу и изменять меня, – было страшно и больно. Но таким, какой я есть сейчас, мне нравится быть гораздо больше.

– Могу я… можно посмотреть?

Уиллоу, похоже, нервничает, словно ожидает, что я скажу «нет», но я никогда не мог ни в чем ей отказать. Поэтому я снимаю рубашку, показывая ей перевязанную рану на боку. На ее лице отражается страдание, она проводит кончиками пальцев по краям раны. От ее прикосновения по коже пробегают мурашки, и я напрягаюсь. Тело реагирует на нее так, как всегда: в полную силу, мгновенно.

Она снова прикасается ко мне после такого долгого перерыва, и это ошеломляет. Я привык к ее прикосновениям, мне стало комфортнее их ощущать, однако это по-прежнему немного перегружает меня изнутри.

Не знаю, то ли это из-за моей любви к ней, то ли потому, что я все еще не привык к таким простым, случайным прикосновениям, но кажется, будто каждый нерв в моем теле сейчас обостренно чувствует ее. Каждое ее движение, каждый легкий контакт – будто ток, который пробегает через меня, заставляя все внутри настраиваться только на нее.

Я смотрю на нее, впитываю каждую деталь. Под глазами – темные тени, лицо кажется уставшим, похудевшим, совсем не таким, каким я его помню. Волосы, покрашенные в темный цвет, уже начинают выдавать себя – у корней пробивается светлый оттенок, едва заметный, но он есть. На коже – синяки, а на плече, где воротник рубашки слегка сползает, видна свежая ссадина. Рана выглядит так, будто ее нанесли совсем недавно, может, пару дней назад, а может, даже вчера вечером.

– Ты ранена, – бормочу я, кивая на ссадину.

Уиллоу смотрит и морщится, с трудом сглатывая. Я не спрашиваю, как она ее получила. И так вполне хорошо понимаю.

– Все в порядке, – говорит она. – Вчера Рэнсом осмотрел меня в душе. У меня нет серьезных травм. Ну, таких серьезных, как у тебя. Рана свежая и немного болит, но ничего страшного, заживет.

Она права. Страшного и правда нет, но, когда дело касается моего мотылька, меня триггерит даже это. Ненавижу саму мысль о том, что ей причинили боль. И хочу сделать все, что от меня зависит, чтобы помочь ей как можно скорее поправиться. Чтобы все снова стало хорошо.

Не говоря больше ни слова, я встаю и иду к аптечке первой помощи, которую мы собрали своими руками из всякой всячины, которую стащили из ветеринарного кабинета в Мексике. Я беру мазь с антибиотиком и возвращаюсь к Уиллоу. Машинально наношу немного мази с лекарственным запахом на пальцы и тянусь к ней, но в последний момент останавливаюсь, замираю и жду.

– Можно?

Уиллоу закусывает губу, а затем кивает.

Я опускаю подбородок в знак признательности и начинаю растирать мазь по ее коже. Она напрягается, точно так же, как и я, когда она прикоснулась ко мне минуту назад. Мои пальцы все еще лежат на ее плече, и я чувствую, как она практически вибрирует под ними.

– С тобой все в порядке?

– Да.

Она прерывисто выдыхает, и часть напряжения покидает ее, но недостаточно.

Я колеблюсь еще мгновение и не двигаюсь с места, пока она не расслабляется еще немного. Затем заканчиваю наносить на нее мазь и завинчиваю колпачок на маленьком тюбике.

– Ненавижу это, – вздыхает Уиллоу, немедленно возвращая мое внимание к себе. – Ненавижу, что больше не чувствую себя собой.

Ее слова больно задевают меня. Я слишком хорошо понимаю, что она чувствует, хотя и хотел бы не знать этого. Я помню, как сам думал почти то же самое после одной из самых жестоких «тренировок» моего отца. Пальцы непроизвольно постукивают по бедру, пока я пытаюсь загнать своих собственных демонов обратно в темный угол. Но сейчас я полон решимости справиться с ними, чтобы помочь ей – этой удивительной, хрупкой и сильной женщине, сидящей передо мной, – победить ее собственных.

– Ты по-прежнему ты, – уверяю я ее тихим голосом. – Возможно, это новая версия тебя, и, возможно, все уже не будет так, как раньше, но ты по-прежнему Уиллоу. По-прежнему прекрасна, по-прежнему сильна. По-прежнему мой мотылек. По-прежнему самая удивительная женщина, которую я знаю.

Уиллоу делает долгий, прерывистый вдох, в уголках глаз блестят непролитые слезы. Ясно, что она не может до конца поверить во все, что я говорю, и это я тоже понимаю. Заверения и добрые слова не всегда могут заглушить шум других, более