Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо
– Утром поговорим, – повторила Мэрилин, на сей раз громче, определенно для Дэвида. Поймала его взгляд, мотнула головой – дескать, вон тропа, она дом огибает, по ней и сваливай.
Всю обратную дорогу в Олбени-Парк, где Дэвид жил с отцом, его одолевали мысли. Нет, он думал не о первом в своей жизни сексе и не о том факте, что влюбленность в женщину, которой досталась его девственность, к половому акту никакого отношения не имеет. Даже то обстоятельство, что отец возлюбленной ошибочно принял Дэвида за итальянца, забылось почти сразу. Перед его мысленным взором стояло лицо Мэрилин, уводящей мистера Коннолли. Дэвид все еще слышал странные нотки в ее голосе, этот налет фальши – тонкий, однако не позволяющий судить об отношениях отца и дочери так, как Дэвид судил еще накануне. Разве такой у Мэрилин голос, когда она с ним, с Дэвидом? Где дерзость, где фирменная бесшабашность? Только теперь он понял: зря обольщался, будто понимает Мэрилин, будто вообще можно до конца понять другого человека. Да он представления не имеет (никогда не имел) о жизни Мэрилин, о том, через что она проходит – день за днем, день за днем.
* * *
О том, что Дэвид принят, стало известно в пятницу. Коннолли-старший выходные проводил за городом, и Дэвид, явившись к Мэрилин на Фэйр-Окс отметить свою первую должность, остался ночевать. Выслушав новость – Дэвида берут работать в госпиталь при Айовском университете, он будет жить в Айова-Сити, – Мэрилин задвинула черные мысли о расставании и стащила из отцовской заначки «Вдову Клико» – не охлажденную, ну да ладно.
Дэвид уезжает. Не на край света, но достаточно далеко. У Мэрилин в пределах досягаемости теперь ни единой родной души не будет. Они уже на первом свидании разоткровенничались, поведали друг другу о своем полусиротстве: Дэвид потерял маму в пять лет (причина – лимфома); мама Мэрилин умерла, когда ей было пятнадцать, – от острой печеночной недостаточности.
– Мне все время казалось, что я несу ответственность за счастье родителей, – произнесла Мэрилин и сама удивилась, как это она в одну фразу вложила все противоречия собственного происхождения.
Дэвид слушал очень внимательно.
– Не в смысле, что я причина их счастья, а наоборот – будто оно от меня зависит. И знаешь, я до последнего времени не понимала, что это ненормально.
Дэвид пожал плечами:
– А кто вообще их устанавливает, эти границы нормальности?
– Не удивительно ли, что мы двое… – (И она, и Дэвид так и засветились от этого «мы двое».) – Тащим одинаковый эмоциональный багаж? – Она поцеловала его впервые за вечер и добавила: – Сегодня – самое печальное в моей жизни свидание.
Мальчик и девочка, потерявшие матерей; юноша и девушка, каким-то чудом сумевшие найти друг друга. Пока Дэвид не сообщил о переезде в Айову, Мэрилин думала, ей в жизни спокойнее не было. Дэвид – он же для нее создан, чтобы ее дополнить, уравновесить. В гостиную она вернулась чуть не плача.
– Я тобой горжусь, – сказала Мэрилин – и разрыдалась.
Он привлек ее к себе, стал гладить по головке, шептать: «Ну тише, ну не надо».
– Я так счастлива, – всхлипнула Мэрилин, и они оба рассмеялись.
– Я хотел спросить – может, ты согласишься поехать со мной?
Мэрилин отстранилась, оглядела его недоверчиво.
Он поднялся с дивана и шагнул к креслу-качалке, на спинке которого оставил пиджак. Извлек из кармана коробочку и снова сел рядом с Мэрилин. Признался:
– Ужасно волнуюсь.
Не в силах говорить, она погладила его руку.
– Я тебя люблю. Надеюсь, тебе это известно. Не умею я говорить… Так что не суди строго. Мне кажется, мы друг другу подходим. Счастливыми друг друга делаем. Не всегда в равной степени, не всегда одновременно…
– Так и есть.
– Я же говорю! – На его лице появился проблеск улыбки. – Я же чувствую. Поэтому я принес тебе… короче, вот. – Дэвид вручил ей коробочку. – Возьмешь?
Мэрилин взяла. Открыла осторожно, подняла глаза на Дэвида.
– Ты выйдешь за меня, малыш?
Вместо ответа она стала его целовать – в губы, в щеки (левую, с этой трогательно скульптурной скулой, и в правую, со скулой асимметричной). Затем отдала ему коробочку обратно и протянула левую руку.
Часть вторая
Лето
Глава пятая
Багаж у него был убогий. Одежда напихана в мешок для мусора, за спиной рюкзачишко бренда «JanSport», да еще цветастая дорожная сумка – не иначе Ханна выделила. Когда Венди эту сумку несла в спальню, в ней подозрительно погромыхивало. Венди даже позволила себе поиграть предположением, будто племянник таскает с собой дюжину стволов. Фыркнула: какие стволы, парню пятнадцать, в сумке у него ноутбук, комиксы да порнушка. Во внешности же не сохранилось ничего от младенца, которого в далекий и мрачный день баюкала Венди. И слава богу, что не сохранилось. Тот младенец выглядел как помесь Дика Чейни с Горлумом. И неважно, что Венди сама же нахваливала его – это она чисто с целью успокоить сестру, да и выражения были – банальщина. Теперь Джона – вылитая Вайолет. Сходство бьет в глаза, потому что оба они мнутся в апартаментах у Венди, в холле, под дверью.
– Мы еще увидимся. – Вайолет протянула ему руку.
Целый день Джона был как шелковый. В ресторане, куда Венди его привезла для встречи с Вайолет, держался прилично, говорил в меру и только на общие темы – о школе и боевых искусствах. От фразы «Мы еще увидимся» у Венди волосы зашевелились. «Я была первой, кто тебя укачивал. Ты на моих глазах родился, я тебе «Shoop»[25] напевала на мотив колыбельной и пальчики пересчитывала, потому что мать твоя этого делать не могла». Джона никогда не узнает, какую кашу заварил, что наделал, как повлиял на сестер одним только фактом своего существования.
Он пожал протянутую руку – крепко, по-мужски.
Венди такие юнцы нравятся. Потому что смешные и потому что на них давить можно. Со взрослыми особо не развернешься, а с этими – пожалуйста. Джона – красивый, ершистый, зажатый. Когда Венди его увидела, у нее сердце защемило. Здорово похож на кого-то давнего – это во-первых. А во-вторых, Венди при нем вспомнила, каково в пятнадцать лет на свете живется.
– Нам необходима передышка. Чтобы каждый мог свыкнуться с ситуацией, – выдала Вайолет. Эффект получился как от опрокидывания изысканной цветочной композиции. – Если
