Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо
– Я хотел разрядить обстановку, а то они ссориться начали.
Руки обвили ей талию, ладони легли на живот.
– Но мне и рта раскрыть не пришлось. Они сами успокоились.
До чего же податлива память! Все ощущения первой близости вызываются без усилий: тягучая слабость в позвоночнике, легкая наэлектризованность волос, холод дерна, ощутимый сквозь одежду, и жар неумелой страсти. Мэрилин накрыла ладонями руки мужа, прильнула к нему.
– Ну так кто там умер – мистер Калхун или мистер Уайтмен?
– Ты о чем?
Мэрилин улыбнулась:
– Ни о чем. Все живы. Идем.
Она взяла мужа за руку, повлекла за собой.
– Что ты задумала?
– От детей сбежать.
Не выпуская его руки, Мэрилин вышла на крыльцо, уселась на нижней ступеньке. Дэвид последовал ее примеру, но это потребовало усилий – длинные ноги теперь туго сгибались под острым углом.
– Запах в кухне – просто слюнки текут, – произнес Дэвид.
Мэрилин устроила голову на его плече:
– Спасибо.
– А какой цветник в столовой! Загляденье, – продолжал Дэвид.
– Да.
– Только шумноваты цветочки, не находишь?
Мэрилин фыркнула:
– Есть немножко.
– И как мы только жили с ними со всеми разом?
Она не ответила. Она тревожилась о нем ежеминутно. Ее тоска по мужу работала на опережение.
Все девочки уродились в отца. В те дни, когда они собираются вместе, сходство каждой с Дэвидом заметнее. Отдельные общие черты Мэрилин знает и помнит с первых минут жизни дочерей. О других чертах до недавнего времени не подозревала. Взять Лизу: она ухватила самое основное из отцовской натуры – а именно прагматизм, подозрительность и легчайшую форму тяги к наукам. Вайолет унаследовала педагогические способности – стремление учить детей всему нужному без баловства. У Грейс аккуратный отцовский почерк и трепет перед окружающим миром – вот как в него вливаться? Ну а Венди… Ей почти сорок – в голове не укладывается! Так вот, Венди, как и Дэвид, непотопляема, ибо встречает удары судьбы сардонической усмешкой. Разумеется, в каждой из девочек присутствуют черты самой Мэрилин – оптимизм, легкость, с какой она вытесняет в подсознание неприятные факты. Ну и отвага – ибо только отважная женщина могла родить четверых. Вот и Дэвид, поглаживая ее правое бедро, явно следующий посыл передает: ты еще ого-го, моя красавица. Дверь почти не приглушает гула голосов. Мэрилин сердцем улавливает каждую интонацию, потому ей и понятно, что агрессия у дочерей мнимая, что они просто возобновили по случаю давнюю, вечную свою сестринскую игру в шпильки и подначки.
– Ты точно в порядке?
– Точно.
Щекой Мэрилин приникла к мужнину плечу. Эмоции и тактильные ощущения – ровно те же, что все эти сорок с хвостиком лет. Дэвид – ее супруг, ее сердце. Дэвид, который научился отлично стелить постель, но так и не освоил искусства приготовления кофе. Дэвид – автор «болевой шкалы», жуткий скряга и нежный отец, обладатель сильных рук и неустойчивых убеждений. Любовь всей жизни Мэрилин. Она потерлась о шершавый его свитер:
– Иди ко мне.
– Куда уж ближе, малыш? Разве только на колени к тебе забраться?
В начале отношений он был гораздо скромнее. С годами осмелел.
Мэрилин запрокинула голову, поцеловала мужа. Под их телами заскрипели ступени; после придется собирать с одежды чешуйки зеленой краски. Вообще крыльцо в плачевном состоянии: его поливали дожди, древесина набухала сыростью под снегом. Целое столетие ступени прогибались то под тяжелыми мужскими шагами, то под напором резвых девчоночьих ног. По ступеням клацали когтями собаки и топали то с лейкой, то с грабельками мамины помощницы. Декабрьский холод проник в рыхлую вязку свитеров, и Дэвид обнял Мэрилин за плечи. В кухне хлопнула дверца холодильника, что-то звякнуло. Дэвид и Мэрилин одновременно обернулись.
– Дозаправка, – прокомментировал Дэвид, и Мэрилин кивнула. – Господи, сколько же пьют эти девчонки! Во вторник придется объясняться с мусорщиком, который стеклянные отходы вывозит.
– Он вроде парень снисходительный.
Мэрилин снова поцеловала мужа.
– А что, если они там друг дружке в горло вцепились? – предположил Дэвид.
– Весьма вероятно. Постараемся об этом не думать.
Старые ступени; их шесть раз перекрашивали. Все цвета перебрали – красный, синий, желтый, коричневый, белый и, наконец, зеленый. Вечно они скрипят, впрочем не настолько громко, чтобы хозяевам озаботиться серьезным ремонтом. На этих самых ступенях пятнадцатилетняя Мэрилин однажды загорала – вертелась, под всевозможными углами подставляя тело солнцу, рассчитывала, что белых пятен не останется. Здесь же они с Дэвидом развивали ножки своей Эпиложки – девочка тогда вполне уверенно передвигалась по ровным поверхностям, но со спусками-подъемами у нее не ладилось. Здесь Венди, наверное, ублажала несовершеннолетних обладателей Наполеонова комплекса и офшорных счетов. Здесь Вайолет с Лизой установили лимонадный киоск, не учтя, что на заднем дворе частного дома торговля вряд ли будет бойкой. И здесь же Мэрилин нынешняя устроилась подле мужа, неудобно выгнув спину, и пытается его соблазнить.
– В память о старых добрых временах, милый!
Но Дэвид только покачал головой и подвинулся, скрипнув коленями.
– Нет, родная. Моя спина этих праздничных излишеств не выдержит.
Она лежала теперь, вытянувшись на ступеньке, устремив взгляд вверх. Колени Дэвида в вельветовых брюках образовали над ней мост. Пять деревьев осталось у них в саду, да еще пень злосчастного, Дэвидом избавленного от дальнейших страданий, самого старого гинкго. Эти пять выживших – три гинкго и два дуба – старше их с Дэвидом, старше родителей Мэрилин, старше всего на свете. Гинкго оголились несколько недель назад в отличие от дубов. Дубы – они особенные, поэтому Мэрилин всегда предпочитала их другим деревьям. Они позже всех распускаются по весне и дольше всех не расстаются с листвой. Вот и сейчас на ветвях колышется несколько листьев – стилизованные отпечатки ладошек. Впрочем, и они уже устали цепляться за нить жизни.
Старая шутка гласит: «В Чикаго всего два сезона – зимний и строительный». Неправда, ничего подобного. Существуют десятки сезонов, некоторые – продолжительностью всего в несколько часов. Этакие «кармашки» между растянутой осенью и мимолетной весной. Вот сейчас как раз один из них; может, выпал на считаные мгновения, но выпал же! На дворе декабрь, на дубу – горстка листьев, на Мэрилин – один только свитер, а тепла, излучаемого человеком, к которому она льнет, достаточно, чтобы последний этап жизни был терпимым. Они посидят, подышат да и вернутся в дом, разнеженные прохладным воздухом и жаркой близостью собственных тел, – и все повторится. Снова им двоим обниматься, краем уха улавливая нотки вероятной ссоры, краем глаза отслеживая, как оно складывается у девочек. Снова смиряться с фактом: как они не
