Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо
Не успела Вайолет открыть парадную дверь, как зазвонил телефон.
– Утомленные странники уже вернулись? – спросила в трубку Мэрилин.
– Я только порог переступила.
С матерью Вайолет брала тон крайне занятого человека – а пусть не думает, что раз у Вайолет вдвое меньше детей, то и стресса меньше тоже.
– Ну что ж, с прошедшим тебя, – чуть суховато отозвалась Мэрилин.
– Все в порядке?
– Как бы да. В смысле – да. Только… послушай, Вайолет, не спеши все сваливать на Джону. Он бы не раскололся, это я надавила. Короче: мне известно, что произошло, когда Джона пришел к вам ужинать.
– Что именно он тебе сказал? – с максимальной осторожностью осведомилась Вайолет.
– Ничего такого… Впрочем… Вайолет, Джона передал разговор с Уоттом насчет Санта-Клауса. Он также сообщил, что ты очень рассердилась и, по сути, выставила его вон.
– Извини, мама. Мне просто интересно: как тебе удалось выудить у него данные конкретные сведения?
– Когда он вернулся, на нем лица не было. Я пристала с расспросами, вот он и не выдержал. И не надо говорить со мной таким тоном, Вайолет: это у него вышло случайно.
– Никаким таким тоном я и не говорю. И едва ли речь идет о случайности, потому что ему ничего не стоило переключить внимание Уотта с темы существования Санты.
Мэрилин не отвечала.
– Мам, в чем дело?
– Ни в чем. Просто я еще надеялась, что Джона… что он преувеличивал насчет твоей ярости, Вайолет.
– Ты специально позвонила, да? Отчитать меня хотела? Я не имею права сердиться на Джону за то, что он испоганил Рождество моему сыну?
– Джона тебе тоже родной сын, Вайолет.
Воистину позавидуешь способности Мэрилин называть вещи своими именами! Но только в другой раз, а прямо сейчас Вайолет, блин, просто нужны несколько минут, чтобы прийти в себя после адского Рождества с оцепенелым мужем и гиперактивными детьми.
– Бог мой! Мама, да как ты можешь… Ты не имеешь права… – Вайолет осеклась. Безусловно, она раздражена потому, что поймана с поличным. Мало того: страшится следующей реплики Мэрилин – едва ли не самой бесконфликтной, самой снисходительной из матерей. – Господи Иисусе, вот только этого мне в жизни и недоставало!
– Под словом «это» ты, вероятно, разумеешь Джону.
Мать сердилась, но ее гнев только встряхнул Вайолет.
– Ну не дается твоей дочери предмет под названием «Политика гостеприимства и всеобъемлющей любви»; извини, мама. Извини, что не все твои дети с похвальной лояльностью относятся к вторжениям в их частную жизнь, после которых эта самая жизнь превращается в хаос.
– Если ты не заметила – именно благодаря моей политике гостеприимства и всеобъемлющей любви известный тебе мальчик больше не мается в приюте. За что, кстати, я так и не дождалась от тебя элементарной благодарности. Ты вообще приняла мой жест как должное. Вся семья заботится о твоем сыне, Вайолет, и вот у меня вполне резонный вопрос: а где ты, родная мать, была последние восемь месяцев?
– Мам, тебе что, больше волноваться не о ком? Венди чуть ли не с пеленок над пропастью балансирует, того гляди вниз бросится. Лиза беременна от инфантильного бездельника, и никакой надежды, что он возьмется за ум. Давай переключись уже с меня. Твое внимание востребовано и другими твоими дочерьми.
– Я нажму «отбой», пока не наговорила тебе вещей, которые впоследствии будут вызывать у меня сожаление, – отчеканила Мэрилин. – Захочешь обсудить проблему – звони, я в твоем распоряжении. – Тут голос дрогнул, и связь прервалась.
Вайолет никогда еще не ссорилась с матерью. От того факта, что любящая, терпеливая, покладистая Мэрилин всерьез на нее сердится, Вайолет стало физически плохо. Устраиваясь в кресле – подбирая ноги, набрасывая на плечи плед, не отрывая взгляда от окна, откуда виднелась часть двора, чувствуя, как из глаз и носа начинаются выделения, – Вайолет вдруг осознала: так одиноко ей было всего два раза в жизни, в первые недели после рождения Джоны и в первые недели после рождения Уотта. Только теперь она не может поговорить ни с Венди, ни с Мэттом. В последнее время ее хватает максимум на пару замечаний, касающихся быта. И вот она отлучена еще и от матери – чего уж хуже? Вайолет хотелось перезвонить («Мамочка, прости меня, я виновата, я растеряна, я жуть как напортачила», – зачастила бы она в телефон), но этот самый телефон остался в кухне, а на Вайолет навалилась вселенская усталость. Ей не шевельнуться, вот она и скорчилась под пледом и плачет – слезы сдерживала много месяцев, но всему есть предел, теперь у Вайолет вообще ничего не осталось, значит, можно дать им волю. Она и дала, и слезы сделали свое дело – опустошили Вайолет, подготовили к тому, чтобы впасть в сон, черный, как обморок.
Джона пошел к Уотту на выступление отчасти с целью досадить Вайолет, но главным образом потому, что поставил себя на место малыша, которому обещание дали – и внезапно выполнили. И Джоне на этом месте понравилось. Личного опыта выполненных взрослыми обещаний у него не было, вот только сейчас начинает накапливаться. Потому что Дэвид приезжает забирать его с крав-мага минута в минуту, никогда не опаздывает; потому что Мэрилин крепко помнит, что Джона не выносит спаржу, но спокойно ест брокколи. Короче, он свалил сразу после первой пары, запрыгнул в электричку на зеленой ветке, пересел на красную, затем на фиолетовую, пробежал рысью тринадцать кварталов (карту района заранее распечатал) и уже в восемь минут одиннадцатого стоял, озябший и потный, перед зданием с табличкой «Академия “Тенистые Дубы”». Ни с Мэттом, ни с Вайолет он не говорил после того вечера, когда с его попущения был дискредитирован Санта. Теперь задумался: вдруг Вайолет предупредила о нем охрану, вдруг его сейчас под локти – да и прочь из детского учреждения? Вряд ли. Вайолет – она же скандала как огня боится. Скорее уж наплетет, будто Джона в подворотнях травкой торговал, а она, Вайолет, из чистого милосердия пригласила его поглядеть, как выступает ее сын. От мысли, что сейчас он снова увидит Вайолет, Джону покоробило.
Секретарша, услыхав, что он пришел к Уотту, выдохнула с облегчением:
– Слава богу! Бедный малыш! С ним истерика. А вы… ты кто? Что-то я не вижу тебя в списке. Наверно,
