Персональное задание для капитана Огоньковой (СИ) - Майер Кристина
– Я пытаюсь. Но меня уже тошнит от проклятой песни.
– Очень скоро сама прекратит играть. Забудь. Давай я тебе еще налью.
– Угощаешь?
– Прошу.
– Тогда двойной.
– Я сказал, что это Рождество. А не встреча земляков[8].
Мужик взглянул на него:
– Это еще что значит?
– Не знаю. Просто к слову пришлось. Скажем, это значит, что угощу тебя одной порцией.
– Так я жду.
– Знаешь что? – заметил Монро. – Приободрись уже. А то всем вокруг настроение портишь.
– Ничего не могу поделать. Таков уж я.
– Так сделай над собой усилие, ей-богу!
В дальнем полукабинете Хойт приобнял Лаверн Гриффит. Она взяла сигарету из пачки на столе, сунула себе в рот, он свободной рукой достал зажигалку, поднес к сигарете. Лаверн выпустила облачко дыма, закрыла глаза и потерла их, затем открыла их снова, проморгалась и, надувшись, посмотрела через стол.
– Все хорошо? – спросил Хойт.
– Нет, нехорошо. Мне очень грустно.
– Так пойдем к тебе, когда бар закроют. Я подниму тебе настроение.
Она вдохнула, выпустила тонкий дымок.
– Я уже ходила по этой дорожке, – заметила она. – Я знаю, к чему это приводит.
– Не со мной, со мной пока не ходила.
Она повернулась и уставилась на него. Его лицо было всего в нескольких дюймах, шапка сдвинута на затылок на густых волосах.
– Думаешь, ты такой особенный?
– Ты такого еще не знала, – заявил Хойт.
– И что же делает тебя другим?
– Я покажу. Проведу небольшую демонстрацию.
– Я не об этом, – сказала она. – Это любая может получить когда угодно. Как насчет утра, когда мы проснемся?
– Приготовлю тебе завтрак.
– Я не завтракаю.
– Приготовлю такой, что тебе захочется.
Она вновь закурила, смотрела в зал.
– Тут еще два часа будет открыто, – заметила она.
Повернулась, подставила ему свое лицо.
– Пока можешь меня поцеловать.
Когда пробило полночь, Монро объявил:
– Счастливого Рождества, сукины вы дети! Счастливого Рождества всем!
Мужчины за стойкой пожали друг другу руки, один из них сказал, что нужно разбудить старушку за дальним столиком и спросить, какой сегодня день.
– Дайте ей поспать, – откликнулся другой. – Ей так лучше. Вот, – обратился он к Монро, – дай-ка мне украшений.
Монро достал связку серебряного дождика с зеркала, и мужчина подошел к старухе, склонился над ней и украсил ее голову и плечи.
– Как теперь? – спросил он.
Женщина простонала, вздохнула, но не проснулась.
В полукабинете Хойт и Лаверн долго целовались, когда объявили наступившее Рождество.
– О черт, – проговорила она наконец. – Идем же отсюда. Можем даже ко мне.
Они вышли из полукабинета.
Монро крикнул им:
– Вы двое, счастливого уютного Рождества вам! Осторожнее за рулем!
Хойт помахал ему, они вышли на улицу. На парковке было очень холодно, сухой воздух покалывал лицо. Они забрались в ее машину, и Лаверн повезла их через заледеневшие пустые улицы к себе, в свою квартиру, что располагалась на втором этаже в доме на Чикаго-стрит, в квартале к югу от зерновых элеваторов. Они обошли дом сзади по замерзшей траве, Хойт проследовал за ней по дощатой лестнице снаружи дома, взобрался на крылечко под жестяной крышей. Лаверн нашарила в сумочке ключ, отперла дверь. В квартире было удушающе жарко, но аккуратно и чисто и почти без мебели. Она открыла дверь, и Хойт тут же развернул Лаверн к себе и принялся целовать ее лицо.
– Боже правый, – проговорила она, отпихивая его, – дай мне хоть пальто снять. И мне нужно в ванную.
– А где спальня? – поинтересовался Хойт.
– Там.
Она пересекла кухню, а он сделал несколько шагов по комнате и оказался в спальне. Кровать была устлана мягким красным пледом, возле свободной стены стоял туалетный столик с зеркалом. Зеркало отражало комнату под странным углом, включая маленький чулан с голой лампочкой на шнуре. Хойт включил лампу возле кровати, разделся, бросив вещи на пол, забрался в постель и укрылся одеялом. Растянулся удобно, глядя в потолок, заложил руки за голову.
Лаверн вошла в комнату:
– Что ж ты как у себя дома?
– Жду тебя.
– Недолго же ты ждал!
– Иди в постель.
– Не смотри на меня.
– Что?
– Не смотри на меня.
Она отвернулась, сняла блузку и слаксы, повесила их в чулан, встала в проходе спиной к нему, сняла черный лифчик и черные шелковые трусики.
– Смотришь?
– Нет.
– Смотришь же!
– Я делаю все, как ты хочешь.
– Как же! Закрой глаза.
Он посмотрел на нее и закрыл глаза, а она развернулась к кровати. Она была очень бледной и мягкой на вид, с животом и большой обвисшей грудью, с тучными ногами, и казалась печальной в тусклом свете. Прошла к постели, забралась под одеяло. Выключила прикроватную лампу.
– Ты должен быть ласков со мной, – сказала она. – Не люблю, когда мне делают больно.
– Я не причиню тебе боль.
– Сначала поцелуй.
Он приподнялся на боку, положил одну руку ей на лицо, поцеловал, затем поцеловал снова, и она тихонько откинулась на спину и закрыла глаза, и под одеялом он начал водить рукой по ее обвисшей груди, по мягкому животу, и она больше ничего ему не говорила, но, похоже, ей было приятно просто дышать, и он продолжил целовать ее, а после лег на нее и начал двигаться.
Когда он закончил, то увидел, что она уснула под ним.
– Лаверн, – позвал он. – Милая. Эй.
Он заглянул в ее спящее лицо, скатился с нее, лег рядом под теплым одеялом и вскоре тоже уснул.
На другой день он встал поздно, приготовил завтрак: яйца, кофе и тост с маслом, посыпал яичницу паприкой, выложил все на большую белую тарелку и принес ей в спальню. Она уселась в постели, укутав плечи одеялом, каштановые волосы растрепанные и несвежие, но утром ее настроение, похоже, было повеселей.
– Что у тебя тут? – спросила она.
– Я ведь обещал тебе завтрак?
К полудню они встали с постели, провели день и вечер за просмотром праздничных парадов и старых милых фильмов, которые показывают по телевизору на Рождество. И в последующие дни и недели в разгар зимы она позволила ему остаться у нее, в квартирке на верхнем этаже на Чикаго-стрит, пока она работала сиделкой в холтском окружном доме престарелых «Сумерки», и он тоже нашел работу – объезжал загоны для скота на выгульно-кормовом дворе к востоку от города. Он отмечался у инспектора по надзору в здании суда, как было велено, и к середине февраля они с Лаверн Гриффит все еще были вместе, и все это время дела у Хойта в квартирке наверху шли хорошо.
27
На неделе между Рождеством и
