Феромон (ЛП) - Стунич С. М.

— Ты компьютер? — спрашиваю я. — Типа ChatGPT или что-то в этом роде?

«Я не знакома с ChatGPT, но могу заверить тебя, что я не продукт искусственного интеллекта. Я была смертельно ранена во время обычного полета на Юнгрюк; мой нейронный центр поместили в стабильное хранилище, пока мы не найдем подходящее тело-носитель для пересадки».

— Угу.

С меня официально хватит этого компьютера; от него мурашки по коже. Если это ИИ, то он достиг ОИИ — общего искусственного интеллекта — и, вероятно, попытается меня убить. Я отхожу от экрана. Может, он и слышит меня, но я не обязана его слушать.

Мощный прилив энергии, который дал мне ранее Чувак-Дракон, похоже, сходит на нет. Веки тяжелеют, а в голове такая каша из мыслей, что я решаю: сон необходим. Есть только одно логичное место для этого: в постели дракона.

Рискую ли я чем-то, забираясь туда? Выглядит довольно личным. В то же время снаружи становится холодно и темно. Единственный свет здесь исходит от гарнитуры, светящейся клавиатуры и слабого мерцания экрана компьютера. Из накренившейся комнаты видно плохо, но это должно помочь быстрее отключиться.

Я решаю рискнуть.

Взбив несколько подушек и натянув на себя одну из тяжелых шкур, я устраиваю довольно удобную постель.

— Может, когда я проснусь, я буду в тюремной камере с похмелья, пытаясь объяснить, почему меня нашли с окровавленным адвокатом мэра на крыше элитного жилого комплекса.

У меня вырывается смешок, но затем щека касается подушки, и свет гаснет.

В какой-то момент ночью я просыпаюсь и обнаруживаю, что все еще одна в постели. Лихорадочно выбираюсь, отчаянно желая увидеть, вернулся ли Чувак-Дракон. Если я собираюсь добраться до рынка утром, мне понадобится его помощь.

Я нахожу его в передней комнате, склонившимся над трупом.

Запах крови накрывает меня, вызывая тошноту и, как ни гротескно, чувство дикого голода.

Я не смею пошевелиться, наблюдая за этим мускулистым телом, сгорбившимся над своей добычей, чтобы не стать добычей самой. Неважно. Он все равно меня замечает, вытягивая шею, чтобы уставиться на меня. Его крылья раскрываются, а затем прижимаются к спине, хвост подергивается. Он кладет вторую пару рук себе на плечи, как эполеты, и рычит на меня.

— Эй, Большой Д, ты в настроении поделиться? — шучу я, но он, очевидно, меня не понимает.

Медленно, чтобы не напугать его, я крадусь вперед и обнаруживаю, что смотрю на мертвое тело кийо. Это тот самый. Я узнаю его по поводьям, все еще висящим на морде. Черт. Жестоко.

Чувак-Дракон рычит на меня своим огромным ртом, а затем пятится, обвиваясь вокруг меня телом и по сути заставляя сделать шаг ближе к мертвому животному. Он движется и временами кажется тенью, почти эфирным, словно не полностью находится в этом плане бытия. Кроме того, он определенно меньше сейчас. Мне не показалось. Мой новый друг-инопланетный монстр уменьшается.

Под уменьшением я, конечно, имею в виду лишь то, что он становится меньше по сравнению с тем, каким огромным был раньше. Он все еще чертовски здоровенный.

— Ешь.

Команду понять легко, но кто знает, смогу ли я вообще съесть эту штуку без аллергической реакции или чего-то подобного. Я помню, читала статью про ученых в Австралии, которые клонировали мясо шерстистого мамонта и сделали фрикадельку. Но есть ее не решились, не зная, как пятитысячелетний белок среагирует с их организмами. Тут та же история.

— Люди могут обходиться без еды три недели. Надеюсь, к тому времени я буду дома, так что мне вообще не нужно будет есть. — Рот наполняется слюной, но я отворачиваюсь от животного, указывая на него рукой. — Давай ты. Ты ешь.

Я указываю на него, а затем на еду.

Кажется, это выводит его из себя. Он хватает меня тремя из четырех рук, используя последнюю свободную руку-крыло, чтобы покопаться внутри трупа и вытащить из тела животного маленький орган.

Я знаю, что некоторые люди едят «сладкое мясо» или что-то в этом роде, но потроха — это не мое. У меня рвотный позыв, когда он подносит это к моему рту, используя другую руку-крыло, чтобы разжать мне губы.

Я вырываюсь из его хватки, но он как минимум в пятьдесят раз сильнее самого сильного человека, которого я когда-либо встречала. Это безнадежно.

Мясо проскальзывает довольно легко, но на вкус — будто я только что проглотила полный рот мелочи вперемешку с тушеной свеклой. Срабатывает рвотный рефлекс, но Большой Д зажимает мне рот, пока не убеждается, что меня не вырвет. Затем он отпускает меня, и я подавляю желание ударить его. Он может откусить мне голову одним укусом; оно того не стоит.

— Может, ты и спас мне жизнь, но ты гребаный мудак.

Я выпаливаю это не подумав, и вот он снова на мне, лижет мою шею сбоку и прижимает меня к своей массивной груди, словно хочет спариться со мной. Мурашки покрывают все тело, пока я дрожу под тяжестью собственного рьяного плотского аппетита. К инопланетному дракону? Какого хрена, Ив?

— Погоди, погоди, погоди.

Я задыхаюсь, слова срываются с губ, даже пока тело реагирует на мужской жар, окружающий меня, приторный мускус в воздухе, который, клянусь, я чувствую на вкус так же, как и на запах. Становится хуже, когда язык Большого Д проводит вверх по шее и через челюсть, проскальзывая между губ. Он… он целует меня, лечит или это что-то совсем другое?

Меня поглощает этот язык, мои руки скользят по гладкой чешуе его груди и фиолетовым узорам на эбеновой коже. Он теплый и невероятно твердый, напрягается с дикой силой при движении. В животе вспыхивают тревожные бабочки, а настойчивый пульсирующий жар сжимается внизу живота.

Его язык выскальзывает из моего рта, и он ставит меня на пол, резко отворачиваясь и направляясь обратно к мясу.

— Готова… нет.

Вот что он рычит, прежде чем принимается доедать животное в одиночку. Это не занимает у него много времени, так что я просто стою и смотрю, пока он не хватает кости существа своим длинным языком и не проглатывает их целиком.

Он тратит несколько минут, счищая кровь со своего тела, как это могли бы делать собака или кошка, а затем поворачивается ко мне, поглядывая на накренившуюся комнату позади меня. Он выпрямляется в полный рост, подходя ко мне как человек, и мое сердце в груди сходит с ума. Так он выглядит одновременно и более, и менее человечным; я не могу объяснить.

Когда он берет гарнитуру и надевает ее, меня парализует мысль о разговоре с ним.

— Утром ты сможешь отвести меня на рынок? — спрашиваю я, и он рычит на меня, срывая гарнитуру и швыряя ее в стену.

Он опускается обратно на четвереньки, забирается в гнездо, а затем садится, словно ожидая увидеть, что я буду делать.

— Вау. Серьезно? Ты позволил мне задать всего два вопроса и не ответил ни на один из них.

В знак протеста я оставляю гарнитуру там, где она лежит — с моей удачей, она наверняка сломана — и затем присоединяюсь к нему в постели. Я держусь от него так далеко, как только могу, пытаясь найти удобное место у стены. Он расхаживает по пространству, пока я его обустраиваю, взбивая шкуры и подушки и сверля меня взглядом светящихся фиолетовых глаз. Когда он поворачивается, его рога скребут по стене, царапая металл.

Когда он наконец укладывается, то делает это в центре кровати. Он, может быть, в двух дюймах от того, чтобы коснуться меня.

— Здесь куча места, и ты выбираешь спать именно тут? — Я злобно смотрю на него, и он отвечает мне таким же взглядом. Я вздыхаю. — Если ты собираешься меня вытеснять, не мог бы ты хотя бы позаботиться об этом?

Я указываю на него куском болтающегося поводка, и по его массивной пасти проходит низкий предупреждающий рык.

Когда я пытаюсь отдернуть руку, он выбрасывает ладонь и хватает меня за запястье. Везде, где он касается меня, я горю. Я ною. «Он отравляет меня», — говорю я себе, наблюдая, как светящиеся фиолетовые отметины на кончиках его пальцев очерчивают край браслета. Когда его палец скользит по моей коже, он оставляет горячую липкую субстанцию, которая впитывается в кровь, пульсируя во мне, пока мой сердечный ритм разрастается во что-то катастрофическое и дикое.