От любви до пепла (СИ) - Ромазова Анель
Костер расползается ржавым туманом. Охватывает и уничтожает, постепенно набирая силу. Языки пламени голодно пожирают поднесенные им дары.
Есть во всем этом что-то мистическое. Тимур в поплывшем зареве выглядит угрожающе естественно. Как владыка загробного мира, что отправляет неуспокоенные души прямиком в ад.
Глава 13
Огонь мерно колышется перед глазами и заставляет вспоминать. Самым ярким памятным узлом возникает день, когда мне было десять.
Придя из школы, первым делом открываю холодильник. Очень хочется есть. На завтрак ничего не было. Мама еще спала, когда я уходила. За школьную столовую мы уже полгода не платим. Она забывает. Или твердит, что в этом месяце деньги закончились, но это не отменяет потребностей организма. К тому же вчерашний ужин составили крекер и молоко.
На стеклянной полке банка просроченного йогурта и четвертинка засохшего лайма. Еще бутылка вина. Ада всегда грозится, что голову оторвет, если я ее нечаянно разобью. Вытягиваю шею, на звук открывшейся входной двери.
— Кариш, ты дома? — по голосу слышно, что Ада в настроении. Выхожу в коридор и вижу кипу пакетов. Некоторые бренды мне знакомы, как и примерная стоимость.
— Дай денег, я продуктами схожу, — более чем робко, изучаю ее полупрозрачную блузку и кожаную юбку-карандаш, которые безупречно сидят на точеной фигуре.
Ада снимает темные очки, поправляет каштановую прядь за ухо, затем укоризненно складывает брови домиком. Пожалуйста — молюсь про себя — только не говори, что ты все потратила.
— В школе ешь, дома опять про еду. Ты что, в самом деле, хочешь превратиться в свиноматку. Я на диете, Карина, и ты тоже, — упрек перетекает в обвинение. Она никогда не повышает тона, но может стоять и смотреть так пристально, что невольно сжимаешься.
— Опять все на шмотки спустила, — огрызаюсь, шмыгая носом, — Ты ни копейки не внесла за обеды. Я уже два дня, почти ничего не ем. Ты..ты гулящая дура. Ненавижу тебя. Я в опеку пойду, и тебя лишат прав, — заикаюсь от обиды.
— Иди. В приюте тебя будут называть жирной свиньей и плаксой, — Ада глядит свысока, выказывая столько пренебрежения, что и не каждый взрослый выдержит.
Оторопев, стягиваю на кофте рукава.
Чувствую себя, как те котята, которых видела утром на помойке. Соседка сказала, лучше бы их утопили, чем мучили. Лучше бы Ада сделала аборт и не рожала меня. Разозлившись до черных мушек в глазах, убегаю в ванну. Хватаю в шкафчике отбеливатель. На полпути отвинчиваю колпачок. Ада не верит, что я это сделаю.
— Я тебя прибью, маленькая тварь. Выкину в мусоропровод, — нагоняет угрозу, пристукивая носком красных туфель.
Я в отчаянии, но храбрюсь. Знаю, что наказание последует незамедлительно. Дальше, все как в тумане.
Выливаю бутылку поверх пакетов. Бросаю на пол и сажусь, прижав голову к коленям. Выдерживаю побои не проронив не звука. Закрываю глаза, чтобы не плакать. Аду страшно злит, что я не хнычу и не прошу прощения. Удовлетворяется тем, что не щадя стегает шнуром от зарядки по рукам, затылку, спине. Боль жуткая, но я терплю.
После этого она принимает душ, красится, едет в ресторан и пропадает на неделю. Я предоставлена сама себе. Мелочи, отрытой по карманам, хватает на три булочки. Их я съедаю за два дня. Оставшееся время хожу в школу с пустым желудком, падаю на физкультуре в голодный обморок, и меня отвозят в больницу. Молоденькая девушка врач, из детского отделения, допытывается, чем исполосована кожа и откуда синяки на руках. Молчу, потупив глаза в бирюзовую стену. Мне стыдно признаваться, что мама периодически бьет и морит голодом. И как ее за глаза называют соседи, меня при этом они не стесняются. Чтобы я не говорила, я не хочу в детский дом.
Ада, появившись через сутки, при персонале разыгрывает душещипательную сцену. Со слезами проклинает несуществующую няню, а она вернулась с ровным загаром из командировки. Творится сущий абсурд, который я в силу возраста, осмыслить, не способна. Она проводит две ночи без сна в больничной палате, рассказывая красивые истории о том, где побывала. Кормит с ложечки, заплетает мне волосы и демонстрирует нежную любовь, как и положено, матери. Так продолжается целый месяц. Подаркам нет счета. Я начинаю испытывать сожаление за то, что повела себя отвратительно. В конце концов, ломаюсь и забираюсь ночью к ней под одеяло.
— Мамочка..прости, я больше никогда так не буду, — шепчу. Ада молчит, обнимаю со спины и упрашиваю повернуться. Помню нестерпимое желание почувствовать ее тепло, — Ты меня любишь? Я тебя да.
— Никто в этой жизни, тебя не любит. Ни я, ни твой отец. Ты мне нужна, пока он платит за содержание. Восемнадцать исполнится, вышвырну сразу же, — поворачивается и меня пугает то, каким жестоким блеском в полумраке озаряются ее глаза, — Запомни, сделаешь что-то подобное, я превращу твое существование в ад. А теперь иди к себе. И..сладких кошмаров, доченька.
Ада не умела любить. Не умела прощать. Умела выжидать время, чтобы сделать удар еще больнее, попав в эпицентр максимальной уязвимости.
О мертвых либо хорошо, либо никак. Но из хорошего вспомнить нечего. Ада кошмарила меня много лет, отыгрываясь за каждую свою неудачу. Я думаю о ней слишком часто. Лавицкий прав, мы с Германом преумножаем душевную боль и мешаем ей растворяться. Причина язвы не в том, что вы едите, а в том, что гложет вас.
Костер затухает, доедая деревянную ножку стола. Впервые осознаю, что ее нет. Ада сгинула из моей головы. Не до конца, и не настолько, чтобы я смогла забыть. Но легче. Мысли чище и яснее.
Дышать легче. Вдыхаю, распирая грудную клетку до невозможных размеров. Никаких препятствий. Выдыхаю так же свободно. Не передаваемое ощущение, будто с легких сняли многотонную гирю.
Как не пытаюсь найти этому объяснение, ничего не получается. Должна же негодовать на Тимура, но перевес эмоций близок к благодарности.
Причину его ненависти, даже знать не хочу. Своих предостаточно. Все, что имеет значимость — благополучие Ваньки. Северов вмешательством колышет хлипкую опору. Единственная моя цель, не дать ей упасть. Его раздутые грезы о моей покорности, и вовсе, не беру во внимание. Стоцкого ему не одолеть, рассуждаю логикой разумного человека. Моей помощи он не дождется, только не после всего, что он мне устроил. Ох, Тим, ты не представляешь, какую из моих сущностей высвободил из пут страха.
Принимаю оставленное Адой наследство. Мое тело, это оружие. Разыгранная покорность станет криптонитом, что выявит все его слабости. Я ведь могу воспользоваться уроком от мамочки. Она очень старалась донести простые истины. Оказывается, лишь в должной атмосфере получилось, эти истины постичь . Все мужчины хотят одного и того же секса, денег и власти. Чем упорней им отказывать, тем одержимей они становятся. Вот и разгадка мотивов Северова.
Сердце оглушительно расколачивает грудь. Лоскуты мыслей треплются под порывами ветра безумия. Я совсем не уверена, что притворятся, выйдет столь же убедительно.
Опустевшие качели, мягко скрипнув, остаются позади. Моя улыбка — провокация и вызов. Беру виски, невесомо проскользнув по его пальцам. Отдав безмолвный, примирительный тост, приникаю к горлышку. Плебейская привычка сосать из горла, но раз ему так нравится, я поддержу. Жидкость огнем проносится по слизистой и я, зажав рот, тихонько кашляю.
— Это то, о чем я думаю, — в негромкой речи сквозит недоверие, к контрастам в моем поведении.
Настораживаюсь от скребущих хриплых ноток. Волна дрожи пролетает от затылка, вдоль позвоночника в ту часть, которая обязана помалкивать. Не отзываться запретно потягивая. Хотеть его неправильно. Недопустимо. Но физиология оказывается глуха, к моим истинным желаниям.
— Предпочитаю остаться на стороне сильного, уж если Герман, дело прошлое..пожалуй, переметнусь к тебе, — напускаю в голос игривой беззаботности. Нерешительность не входит в комплект моих качеств. Забираюсь под одежду и нагло грею ладони на твердом прессе. Чисто эстетически, не могу игнорировать переливающуюся упругость. Мускулы бугрятся и я волей — неволей обрисовываю их рельеф.
