Старсайд (ЛП) - Астер Алекс

Он убирает руку, и мое тело дрожит от потери тепла.

— Нам не стоит этого делать, — говорит он, и мне кажется, что он оставит меня здесь — изнывающую, жаждущую. Но в следующее мгновение он резко тянется ко мне и одним рывком срывает пуговицы на моей шее. Они разлетаются в разные стороны, со звоном ударяясь о камень. Мое платье соскальзывает с тела на пол.

Его глаза кажутся абсолютно черными.

Я дрожу под этим неумолимым взглядом. Здесь холодно, я вся мокрая; мелкие капли воды стекают по разгоряченной коже, пересекая отметины, которые он теперь видит так же ясно, как при свете дня. С тех пор как я их получила, скрываться было моим инстинктом, я старалась быть незаметной, но сейчас я не пытаюсь прикрыться. Я не сделаю ничего, что позволило бы ему счесть меня слабой. Потому что, даже если мы действительно идем на это, он всё еще мой враг.

То, как он смотрит на меня — изучая каждый дюйм, будто я существую лишь для его созерцания, — не должно было вызывать этот разряд желания в самой моей сути, но я уже по ту сторону стыда. Я по ту сторону разума.

Его костяшки белеют еще сильнее, когда он смотрит и смотрит, приглупев от жажды, впиваясь взглядом в мою грудь, вздымающуюся от частого дыхания и сосков, затвердевших от холода. Мои бедра невольно сжимаются, и его взгляд тут же падает ниже.

Это лишь физика. Рейкер никогда и никому не позволял целовать себя, так что я не жду нежности.

Я не удивлена, когда он произносит темным голосом, будто вырвавшимся сквозь остатки его самообладания:

— Становись на четвереньки.

Черт. Мы действительно это делаем.

Я сглатываю. Он прослеживает это движение глазами. Он слишком пристально смотрит на мою шею. Медленно, очень медленно, не отрывая от него взгляда, я опускаюсь на простыни. Поворачиваюсь к нему спиной.

На мгновение я замираю, ожидая звука меча, покидающего ножны. Ожидая, что он предаст меня и убьет в момент моей высшей уязвимости.

Раздается металлический лязг.

Его доспехи. Он снимает их, деталь за деталью.

— Я сказал — на руки и колени, — повторяет он, и его голос звучит как мрачный, беспощадный приказ.

Я прогибаюсь в пояснице. Делаю, что сказано. Я и впрямь в отчаянии, не так ли? Да. Сейчас — да. Я изголодалась по прикосновениям, я измучена. Все эти недели прошли под знаком выживания, но прямо сейчас, перед лицом почти гарантированной смерти, я хочу этого. Спина выгибается дугой, и по позвоночнику пробегает дрожь. Я обнажена и беззащитна так, как никогда в жизни.

Клянусь, я слышу за спиной едва сдерживаемый рык, но его голос звучит так же холодно и жестоко, как всегда:

— Посмотри на себя. Уже вся сияешь и готова принять меня.

Я сжимаю челюсти, глядя прямо перед собой. Простыни шуршат от его движений. Кожа покалывает от приближающегося жара его тела.

— Никто не прикасался ко мне неделями. Не обольщайся.

— Неделями? — произносит он, внезапно замирая позади. Если бы я не знала его лучше, я бы сказала, что в его голосе прозвучала ревность.

— Неделями, — повторяю я.

Его пальцы грубо впиваются в мои бедра, и он рывком притягивает меня назад, к себе. Его руки обжигают.

Затем, без лишних слов и предупреждений, я всем телом ощущаю его жар.

И я рада, что он не видит моего лица, потому что от этого контакта мои глаза едва не закатываются. Я не вижу его, но чувствую, и его внушительные размеры по сравнению с моими…

Мне следовало знать. Следовало догадаться. Я почувствовала это еще тогда, в ту ночь на балу. Но сейчас, когда он находится у самого входа в меня, очевидная разница в размерах заставляет меня покрыться испариной.

Я внутренне напрягаюсь, ожидая вспышки боли. Гадаю, есть ли способ сделать это так, чтобы он не уничтожил меня.

Но он входит почти осторожно. Глубже. Еще глубже.

Кажется, каждый мой нерв вспыхивает, и на этот раз я действительно вскрикиваю от этой полноты, от того, как сильно он меня растягивает — сразу становится слишком тесно. Я не жду, что он остановится, но он замирает. Ждет, пока я смогу продышать это ощущение.

Затем он начинает тянуть мои бедра на себя, дюйм за дюймом насаживая меня глубже. Медленно. Это происходит мучительно медленно, пока все мысли, чувства и ощущения не сужаются до этой обжигающей точки контакта. Он толкается вперед, и вперед, и… каким-то образом он всё еще продолжает входить.

Еще толчок. И еще.

Пока я не заполняюсь им настолько, что мысли путаются, чувства исчезают, и я не могу сделать полноценный вдох.

И затем, как раз когда я начинаю гадать, как это вообще может продолжаться, он начинает двигаться.

Я выругалась прямо в простыни.

— Обязательно было быть таким огромным? Я чувствую тебя, черт возьми, едва ли не зубами.

Сзади раздался звук, похожий на сдавленный стон муки, но мгновение спустя его голос зазвучал гладко, как бархат:

— А я чувствую, как ты изо всех сил стараешься не закричать.

Он прав. Каждая клеточка моего тела напряжена до предела, потому что если я отпущу себя, если полностью поддамся этому нарастающему наслаждению, я закричу, я буду скулить, я буду умолять — и не смогу остановиться.

Он поймет, что я почти в ловушке, что он полностью завладел мной, а я не могу этого допустить. Он не должен знать, что я никогда не чувствовала ничего подобного, и что я ненавижу — ненавижу — тот факт, что это исходит именно от него.

Мой голос звучит натянуто, когда мне удается выдавить:

— Нет. Ни капли.

Он мрачно усмехается за моей спиной, и от этого звука кожа стягивается во всех тех чувствительных местах, где я жажду его прикосновений. Всё тело — сплошная рана, сплошная потребность. Боль окончательно уступила место удовольствию, похожему на расплавленное золото: мерцающее, оно оседает глубоко внутри, сворачиваясь в ослепительную, нарастающую, неумолимую жажду. Он ускоряет темп, и я прикусываю губу, чтобы не вскрикнуть.

— Неужели? Мне кажется, ты лжешь, Арис. Думаю, ты чертовски плохая лгунья.

Я сама удивлена, что мне удается сохранять самообладание, когда я произношу сквозь стиснутые зубы:

— Или, может быть, ты не так хорош в этом деле, как сам о себе возомнил.

Одним резким движением он приподнимает меня: одна рука накрывает мою грудь, вторая твердо упирается в бедро, и следующий толчок оказывается настолько мощным и глубоким, что мои плечи невольно вздрагивают. Губы размыкаются в сдавленном вдохе.

Он усмехается мне в макушку.

— Так лучше?

Я не произношу ни слова. Я намертво запечатываю рот. Его мозолистые пальцы лишь слегка царапают мою чувствительную кожу, очерчивая круги вокруг напряженного соска — медленными, ленивыми движениями, будто у него в запасе целая вечность и он готов ждать моего ответа. Пульс учащается, когда эти круги становятся всё меньше. Ближе. Он подбирается всё ближе к тому месту, где его касание мне необходимо, а темп его движений замедляется почти до полной остановки, растягивая пытку — пока его грубый большой палец наконец не задевает мой сосок, и я едва не стону. Он повторяет это. Сжимает его, и жар затапливает меня с головой, но я продолжаю хранить это чертово молчание.

Я не хочу, чтобы он знал: всего парой простых движений он довел меня до исступления, до ноющей, отчаянной жажды. Я не хочу, чтобы у него была такая власть надо мной. Но я проигрываю этот бой со стонами, что рвутся наружу, и он, черт возьми, это знает. Он точно понимает, что делает, видя реакцию моего тела на это наслаждение, и одобрительно рычит, чувствуя, как сильно мне это нравится. Это очевидно. Я слышу доказательства своего удовольствия при каждом его толчке, но ему этого мало — он хочет слов, он хочет правды и собирается вырвать её из моих уст каждым карающим касанием своих пальцев. Его мозолистые костяшки скребут по основанию моей груди, пробуя, дразня, заставляя меня закричать. Желая, чтобы я сломалась.

Я не сдаюсь. Мгновение спустя его вторая ладонь широко ложится на мой низ живота, сильно придавливая, пока он продолжает вбиваться в меня — и у меня перед глазами вспыхивают искры. Я борюсь за каждый вдох. Он прижал меня к своему мускулистому телу, сминая мой живот так, будто хочет чувствовать себя внутри меня каждой клеточкой, трахая меня так, словно пытается лишить рассудка, и напряжение внутри превращается в нарастающую, ослепительную волну нужды.