Пробуждение стихий - Бобби Виркмаа

— Это война, — голос Тэйна ровный, но в нём слышна отточенная тяжесть опыта. — Иногда руководить — значит брать на себя тяжёлые, раздирающие решения ради общего блага, — он не отводит глаз. — Если отправить тебя на фронт сейчас и ты погибнешь, потеря будет больше, чем просто очередной боец. Мы утратим то, что несёт в себе понятие «Духорождённая».

Ветер меняется, шурша по двору, принося запах сырого камня и земли.

— Ты гораздо больше, чем просто воин, Амара, — Тэйн смотрит на меня, его дымчато-серые глаза полны решимости. — То, чем ты являешься, твоя сила… важнее любого меча в бою. Ты не предназначена просто бросаться в атаку при первых признаках войны.

Я сглатываю, руки по-прежнему скрещены на груди.

— Тогда зачем я вообще существую? — слова звучат тише, чем я намеревалась.

— Чтобы положить этому конец, — Тэйн не отводит взгляда.

Решимость в его голосе уходит глубоко, как камень, погружающийся в воду.

Я медленно выдыхаю, чувствуя, как смысл его слов оседает внутри. Война приближается, неизбежная. И мне предназначено не просто выстоять.

Мне предназначено закончить её.

Впервые у меня не находится быстрой реплики. Его слова ложатся тяжёлым грузом глубоко в груди, замирая там недвижно. Я сглатываю и поднимаю подбородок к небу. Звёзды раскинулись высоко над нами — холодные, далёкие, равнодушные к войне, назревающей внизу.

— Воздух теплеет, — спустя мгновение произношу я.

Банально, но это всё, что я могу сказать.

— Скоро солнцестояние, — тихо отзывается Тэйн.

Я моргаю, стараясь прогнать жжение в глазах. Я не запла̀чу перед военачальником.

Делаю шаг вперёд, надеясь, что смена темы выглядит естественно. Тэйн не отвечает. Просто идёт рядом, руки в карманах, шаг уверенный, спокойный.

Я обнимаю себя крепче.

— Ты вообще замечаешь смену сезонов? Или только войны, что приходят с ними?

— Второе, — в его взгляде мелькает тень усмешки.

— Конечно, — тихо фыркаю я.

Его глаза на секунду встречаются с моими, и мне кажется, уголок его губ дрогнул. Молчание возвращается, но теперь оно другое — лёгкое, ровное, как выдох после бури.

Дорожка выводит нас к внешней стене, где факелы горят реже, а мир будто становится шире. Вдали мерцает столица — неподвижная, далёкая, — но здесь, под звёздами, под звуки шагов и шелест листвы, я почти забываю обо всём, что ждёт за пределами форпоста.

Мы останавливаемся у края стены. Стоим молча. Никто не двигается, не говорит. Но всё равно это — «разговор».

Ночь тянется вокруг, безбрежная и глубокая. За стенами, у воды, доносится глухое кваканье лягушек, вплетённое в мерное стрекотание сверчков, прячущихся в высокой траве. Ветер шевелит воздух — тёплый, но свежий, пропитанный запахом сырой земли и хвои. В темноте вспыхивают первые летние светлячки, крошечные золотые огоньки, мигающие, будто звёзды, опустившиеся слишком близко к земле.

Я не знаю, сколько мы так стоим, глядя вдаль. Позади дрожит свет факелов, отблески играют на каменных стенах. Всё, что произошло этим вечером, всё ещё давит на грудь тяжестью.

Я шевелюсь, наконец опуская руки, до этого скрещённые на груди.

— Какой была твоя первая битва? — вопрос срывается прежде, чем я успеваю решить, стоит ли его задавать. Привычка, от которой всё никак не отучусь.

Тэйн не отвечает сразу. Стоит рядом, руки в карманах, осанка прямая, но без напряжения. Без брони, а всё равно ощущается, будто передо мной оружие — закалённое, острое, созданное для войны.

— Кровавой, — медленно выдыхает он.

— Не удивлена, — коротко усмехаюсь я.

Пауза.

— Мне тогда было шестнадцать, — говорит он наконец, взгляд всё ещё устремлён к линии леса. — Пограничная стычка. Небольшой отряд, ничего серьёзного. Не то, что потом. Но это был мой первый настоящий бой. Я думал, что готов.

Он делает паузу, голос понижается, сливаясь со стрекотом сверчков:

— Я не был готов.

— Что случилось? — я сглатываю.

Он слегка двигается, и вокруг вновь вспыхивают светлячки, кружась в высокой траве.

— Я замешкался, — произносит тихо. В его челюсти дёргается мускул. — Из-за этого кто-то погиб.

Ночь тёплая, но по коже пробегает холод. Я жду продолжения, но он молчит. Стоит, и колеблющийся свет позади высекает на его лице глубокие тени.

Я тоже замираю, но по другой причине. Потому что теперь понимаю: как бы силён, искусен и уравновешен он ни был, эта рана так и не зажила.

Сомнение останутся навсегда.

Теперь я это знаю.

Он поворачивает голову, глядя на меня, в глазах что-то скрытое, сдержанное.

— Тяжесть лидерства не в сражениях, — говорит Тэйн спокойно. — А в решениях, — его голос звучит ровно, но под ним слышится глубина, глухая тяжесть. — В тех, что принимаешь. И в тех, что не успеваешь.

— И как ты с этим живёшь?

Он не отводит взгляда. Долго. Потом тихо отвечает:

— Никак. Не в одиночку.

Что-то медленно сжимается внутри — глухой, неровный пульс. Мне следовало бы отвести глаза, но я не двигаюсь.

Мы стоим рядом, почти касаясь плечами, окутанные тёплым, плотным воздухом ночи. Напряжение не спадает. Просто меняет форму.

Расстояние между нами кажется меньше. Или я стала слишком остро его ощущать.

Тэйн смотрит на меня чуть дольше, чем нужно. Его взгляд обжигает, как остаточное тепло уходящего дня — тянущее, едва ощутимое.

Кто-то из нас должен сделать шаг. Но ни он, ни я не двигаемся.

Я сжимаю губы, набираю воздух.

— Скоро солнцестояние.

Слабая попытка уйти от темы, но нужно было хоть что-то сказать, чтобы нарушить эту тишину, натянутую между нами, как струна.

— Да, — тихо и приглушённо отвечает Тэйн.

— Как вы отмечаете его здесь, в форпосте? — отвожу взгляд, чтобы вернуть себе дыхание.

Он же задерживает взгляд ещё мгновение, потом смотрит к тёмным стенам крепости.

— Зависит…

— От чего?

— От того, как идёт война, — его тон ровный, но за ним что-то скрывается, что-то, связанное с воспоминаниями. — Если времена спокойные, то устраивают пир, разжигают костры. Приносят дары богам.

— А если времена плохие? — я слегка склоняю голову, наблюдая за ним с любопытством.

— Тогда мы пьём и делаем вид, будто всё в порядке.

Я улыбаюсь краем губ.

— Похоже на правду. А как Клан Огня отмечал раньше, до войны?

Тэйн выдыхает, медленно разминая плечи, словно пытаясь стряхнуть с себя давний груз.

— В столице всегда были торжества. Люди наполняли улицы, в дворах танцевали огненные мастера. Когда я был ребёнком, небо вспыхивало пламенем, сильнейшие из властители показывали магию в честь богов Стихий.

В его голосе звучит что-то, от чего я вновь на него смотрю.

— Ты рассказываешь так, будто это не твои воспоминания.

Он коротко сжимает губы, прежде чем отвечает:

— Потому что столица перестала быть домом. После смерти Кастиэля.