Рассвет костяной волшебницы - Кэтрин Парди

Я снова затягиваю первые ноты песни сирен. Но не могу удержать даже их. Во рту пересыхает. Горло сжимается. Глаза горят. А горячие слезы стекают по щекам. Я яростно стираю их.

«Это говорит золотой шакал, а не ты! Уничтожь его!» – доносится тихий голос из глубин души.

Меня охватывает паника. Нет. Я не могу уничтожить кулон в форме полумесяца. Ведь только он помогает мне противостоять неуверенности в себе. Только он может защитить меня от мертвых и перенаправить силы Подземного мира. Только он дает бессмертие. Я буду настоящей дурой, если откажусь от него.

«Но тебе не нужно бессмертие! А благородный олень дает достаточно сил. Давай же!» – приказываю себе я.

Я matrone. И должна обладать пятью костями благодати. Я уже лишилась черепа огненной саламандры и не могу потерять еще одну кость.

В четырех метрах от меня что-то прибивает приливом к берегу. Темно-серый сверток. Нет, это цвет серебра.

Я ахаю и, подбежав к сове, притягиваю ее к себе на колени. Ее крылья намокли, а веки прикрыты от усталости. Своим усиленным слухом я улавливаю ее короткие и прерывистые вздохи. И из глаз начинают сильней литься слезы от того, что такая красивая и гордая птица оказалась в таком тяжелом и печальном состоянии.

Вдруг до меня доходит, что эта боль за другое живое существо вызвана Светом. Как и слезы, которые я проливала при виде крови и смерти. Как и злость со стыдом за то, что я родилась такой – девчонкой, которой предназначено приносить в жертву величественных животных, как эта сова. Девчонкой, которой суждено убить парня, которого она полюбит. Я желала обрести другую судьбу. И скорбела, что это невозможно.

Но что… если я сама могу изменить свою судьбу?

– Прости, – шепчу я серебряной сове, которая уже несколько недель не наставляла меня и не приносила новых видений. – Я хочу стать лучше. Ты поможешь мне? – Мне и самой не верится, что я прошу ее об этом. Но нужно действовать, пока не растеряю остатки мужества… или, что важнее, не выпущу из дрожащей руки свой Свет. – Ты поделишься со мной своей благодатью?

Ей прекрасные глаза распахиваются шире.

– Я не желаю твоей смерти. И мне не нужны твои кости. Я не хочу ничего отбирать у тебя силой. А хочу, чтобы мы стали союзниками. – Я глажу ее мокрые перья. – Ты несешь в себе благодать Элары. И можешь помочь мне забрать у Тируса то, что принадлежит богине по праву.

Она ухает, но так тихо, что это больше напоминает мурлыканье. Зато я чувствую, как ее Свет начинает разгораться сильнее. Я жду, когда ее благородство и величие напитают меня, но ничего не происходит. Сова склоняет голову набок. И смотрит на горловину моего платья, где под тканью выпирает кулон в форме полумесяца. До меня наконец доходит, в чем проблема. Благодать шакала сдерживает мой Свет… и ее силы.

Я достаю ожерелье из-под платья и сжимаю кулон. Мышцы твердеют, а тело вновь парализует. Я не смогу отказаться от него. Шакал придал мне смелости выпрыгнуть через витражное окно. Мужества, чтобы натравить степных гадюк на Бо Пале. И ярость, чтобы убить благородного оленя и собрать пять костей благодати. Без него я бы осталась никем. Слабой сестрой Аилессы.

Не говори, что ты не сильна.

Но что, если это не так?

«У тебя есть Свет, – вновь всплывают в голове слова Аилессы. – Держись за него».

Я колеблюсь. Неужели Свет действительно сильнее Тируса?

Серебряная сова ухает вновь, но в этом тихом звуке слышится настойчивость. И я чувствую, как он отзывается во мне, словно это мои мысли и моя собственная песня.

Я медленно выдыхаю и трясущимися пальцами отвязываю кулон с моего ожерелья.

– Пернель, – зову я.

Старшая из Леурресс подходит ко мне.

– Могу я одолжить твой посох?

Я осторожно опускаю серебряную сову на песок. И она передает мне посох. Сглотнув, я кладу кулон на ближайший камень. Но еще несколько мгновений не убираю руки. Меня бросает то в жар, то в холод, а на теле проступает испарина. «Элара, помоги мне».

Я сосредотачиваюсь на собственной энергии. В голове мечутся мысли, а сердцебиение учащается. Но наконец мне удается совладать с телом. И я медленно убираю руку от кулона.

Как только кожа перестает касаться кости, шакал больше не воздействует на меня. Но этого недостаточно. Я не могу позволить, чтобы мать или отец обрели бессмертие.

Поэтому выпрямляюсь в полный рост, расправляю плечи и делаю судорожный вздох.

А затем ударяю концом посоха по кулону из кости золотого шакала.

41. Бастьен

Используя зрение тигровой акулы, я могу видеть сквозь пелену дождя и темноту. С благодатями Аилессы безлунное небо больше похоже на серое рассветное небо, даже несмотря на грозовые тучи. Глаза замечают каждую деталь ножа Одивы, которым она пытается атаковать меня, – пожелтевшую от времени кость, зазубрины на клинке, стаю шакалов, вырезанную на рукояти.

Я отпрыгиваю назад, и у меня перехватывает дыхание. Мои инстинкты срабатывают невероятно быстро. Поэтому нож лишь царапает рубашку и не задевает кожу. Одива продолжает теснить меня к утесу за моей спиной. Я практически ощущаю его своей спиной.

– Прыгай, Бастьен! – кричит Аилесса, с трудом поднимаясь на ноги в нескольких метрах от нас, куда Одива отбросила ее одним ударом.

Прыгай. Верно, я же практически могу летать.

Я напрягаю ноги и отталкиваюсь от известняка. Тело летит вперед, словно мной выстрелили из рогатки. И единственное, что остается, это сдерживать крик, рвущийся наружу от избытка адреналина. Я перелетаю через Одиву и, перевернувшись в воздухе, устремляюсь к земле. Но с посадкой не так повезло. Перекувыркнувшись на мокром песке, я быстро поднимаюсь на ноги с ошеломленной улыбкой на лице. Пульс грохочет в венах. Я способен на большее. С таким количеством энергии, бьющей по телу, возможно все. В том числе отомстить.

Я щелкаю костяшками пальцев. Сжимаю кулаки. И встречаюсь взглядом с темными глазами Одивы через разделяющие нас четыре метра, как бы говоря: «Этой ночью ты умрешь».

Ее кроваво-красные губы изгибаются в улыбке.

– Мальчишка, которого ты любишь, слишком самоуверен, – говорит она Аилессе, которая подбирается к матери справа. – Поэтому ты хочешь быть с ним больше, чем со своим amouré? – Одива наклоняет голову и сверлит меня взглядом. – Я не виню тебя. Бастьен хоть и высокомерен, но зато готов на все, чтобы выжить, несмотря на благодати, которые черпает из тебя. Чего не