Пробуждение стихий - Бобби Виркмаа

— И я, — добавляет Дариус.

— Я тоже, — вторит Фенрик.

— О, конечно, — откликается Лира.

И, прежде чем осознаю, я повторяю за ними:

— И я.

Потому что это правда. Быть связанным с драконом… почувствовать эту древнюю, нерушимую связь. Лететь рядом с существом, рождённым из самих стихий. Быть избранной.

Это не просто сила. Это предназначение. Дом. Судьба.

— Что это был за жест у Тэйна, перед тем как они взлетели? — спрашиваю я, всё ещё глядя на небо. — Какой-то знак?

Фенрик, устроившись у Дариуса на коленях, поднимает взгляд, и в его глазах вновь вспыхивает знакомая искорка озорства.

— Только попробуй, — я сразу прищуриваюсь.

Он улыбается, как кот, что вот-вот поймает мышь.

— А, тот? — протягивает он с невинным видом. — Это был жест «держись покрепче». Думаю, он приберегает его для особенных поездок. На драконах и не только.

Лира издаёт сдавленный смешок, Тэйла заливается смехом, а Дариус лишь закатывает глаза, будто подобное случается слишком часто.

Я заливаюсь краской до корней волос. Конечно, я прекрасно понимаю, на что он намекает.

— Фенрик!

Он лишь пожимает плечами, совершенно невинно.

— Что? Я всего лишь анализирую древние методы общения Огненного Клана. Почти академическое исследование.

— Ты просто ужасен, — говорю, качая головой, но смех всё равно вырывается.

— Я — национальное достояние, солнышко, — он довольно улыбается.

— Да уж, — отвечаю я, закатывая глаза, но всё же не удерживаясь от улыбки.

Дариус легко щёлкает его по голове, мягко, но выразительно.

— Ты отвратителен.

Фенрик, не почувствовав ни капли вины, посылает ему воздушный поцелуй. Дариус только качает головой, и на его лице появляется тень улыбки, когда он поворачивается ко мне.

— Это действительно был сигнал, — говорит он спокойным, уверенным тоном. — Всадники обязаны владеть системой жестов. Когда летишь, если драконы не держатся близко, перекричать ветер невозможно. Особенно в строю. А в бою? Там сплошной хаос.

Он смотрит на пустое поле, где совсем недавно взмыли в небо драконы.

— Каждый всадник учится читать сигналы. Часть общие, часть уникальны для их группы. Когда генерал подаёт команду — обычно Тэйн, — она проходит от одного к другому, как волна по небу.

— Это впечатляет, — говорю я, представляя себе эту картину. — Настоящий язык без слов.

— Именно. Быстро и точно. В воздухе одно неверное движение может стоить жизни.

— Значит, — протягивает Лира, присвистывая, — если проморгал сигнал, становишься обедом для дракона.

Дариус продолжает, не сбиваясь:

— Официально это называется «Небесное Знаковедение». Всех всадников учат этому ещё до первого полёта в строю.

— Небесное Знаковедение, — повторяю я, пробуя название. Оно звучит точно — строго, но с какой-то лёгкостью.

— Это язык движений, — объясняет он. — Каждый знак должен быть мгновенным и однозначным. В бою нет времени на сомнения. Один передаёт сигнал другому, и так до конца строя, как искра, бегущая по сухой траве.

— Это даже красиво, — говорит Тэйла. — Смотреть, как целое звено двигается, словно одно существо, по одному взмаху руки.

— Как танец, — добавляет Лира. — Только если ошибёшься, кто-то умрёт.

— Абсолютно никакого давления, — Фенрик лениво потягивается, закидывая руки за голову.

Утром, пока первый свет разливается по высоким окнам кабинета Валена, я сижу напротив него, делая пометки на пергаменте и пытаюсь не утонуть в тумане усталости. Сегодняшний урок не о тактике и не о контроле магии. Он — о крови. О Кланах, их народах и о том, как изменился мир.

Вален ведёт пальцами по старой карте царства. Края пергамента истёрты от времени и бесчисленных уроков.

— Кланы уже не такие обособленные, как когда-то, — произносит он. — Раньше огненные женились только на огненных, водные — на водных. Воздушные — лишь между собой. Это была традиция, созданная для сохранения чистоты силы.

Я перевожу взгляд на карту, где древние границы всё ещё обозначены тонкими линиями, когда-то разделяющими их, а теперь ставшими просто частью истории.

— Но времена изменились, — продолжает он, глядя на меня. — Люди путешествуют, смешиваются, вступают в союзы между Кланами. Теперь в Земном Клане течёт кровь Огня, а в Водном — Земли. Кровные линии больше не чисты.

— Тогда почему люди не владеют всеми стихиями? Если кровь смешана, разве магия не должна быть такой же? — хмурюсь я.

— Магия подчиняется доминированию, а не смешению, — качает головой Вален.

Я задумываюсь.

— То есть сильнейшая кровь определяет стихию, — произношу я вполголоса.

— Верно, — кивает он. — Если у человека в роду были и Огненные, и Водные, но линия Огня сильнее, то проявится именно Огонь. Другая стихия останется в нём, но спящей.

Я сжимаю перо, чувствуя, как чернила пачкают пальцы, пока его слова оседают во мне. Что это значит для меня? Если магия подчиняется сильнейшей крови… почему я владею всеми четырьмя стихиями?

Вален некоторое время молчит, а потом говорит тихо:

— Потому и говорят, что стихии отражают род. Воин Огня не станет управлять Водой. Земнорождённый торговец не поднимет ветер, — он делает паузу, и в его серебряных глазах мелькает отблеск. — Если только не вмешалось нечто противоестественное.

Слова словно впечатываются под рёбра, оседая глухим грузом.

Противоестественное.

Я ничего не говорю. Просто продолжаю писать, пальцы слишком крепко сжимают пергамент.

Кто я вообще?

После обеда в тренировочном зале стоит тишина. Слышен только скрип наших сапог по матам и размеренное дыхание.

Я стою напротив Тэйна, мышцы горят, тело ноет после бесконечных падений, даже с защитными чарами, которые теперь едва сдерживают силу ударов.

Тэйн специально ослабил их. Говорит, я продвигаюсь. Пока недостаточно, чтобы побеждать, но уже достаточно, чтобы боль ощущалась по-настоящему.

— Ты снова пытаешься брать силой, — произносит он спокойно. — И проиграешь, если продолжишь лезть напролом на тех, кто сильнее.

— То есть просто позволить им бить меня? — поправляю я стойку, мрачнея.

— Нет. Пусть их сила работает против них самих, — он приподнимает бровь. — Если враг мощнее, не встречай удар в лоб. Перенаправь его. Заставь движение обернуться против него.

— Звучит как изящная версия совета «не дай себя избить», — качаю я головой.

— Тогда не дай себя избить, — уголок его губ едва заметно дёргается.

— Конечно. Легко сказать, — я раздражённо выдыхаю, разминая пальцы.

— Пока нет, — спокойно отвечает он, делая шаг ближе. — Но станет.

Не успеваю возразить, как он двигается. Всё происходит мгновенно — шаг, обманный выпад, и точный удар в рёбра.

Я инстинктивно напрягаюсь, готовясь встретить его силой, но именно этого он и добивается.

Мгновение — и я снова на спине, гляжу в потолок, с выбитым