О бессмертных тенях - К. М. Моронова

Внезапно волоски на затылке встают дыбом, а в кровь впрыскивается доза чистого, первобытного страха. Я резко сажусь в постели, убирая темные волосы со лба.

Да… так будет лучше всего.

Я вздрагиваю, когда из кухни доносится злой окрик матери:

— Финн, подъем! Живее, мне нужна твоя помощь!

Я скатываюсь с кровати, швыряю одеяло обратно на матрас и, потягиваясь и зевая на ходу, плетусь в кухню.

Мама гремит поддонами в холодильнике и разворачивается с охапкой овощей в руках. На ее губах так и играет широкая улыбка. Она пытается изображать радость за меня — хотя сама, сука, ненавидит отца не меньше моего. Он жесток с ней, но для меня она неизменно натягивает эту свою фирменную грустную улыбку. Хоть бы кто-нибудь объяснил ей, что мне на хрен не сдалась эта ебаная улыбка — мне нужно было, чтобы она меня защитила.

Когда-нибудь я займу место отца в министерстве обороны, и уж тогда я о ней позабочусь. Она заслуживает гораздо большего, чем волочить лямку в этой дыре. И пускай она всю жизнь потакала его тирании, я всё равно ее люблю — вот ведь сучья ирония судьбы.

Я выдвигаю стул возле барной стойки, сажусь, упираюсь локтем в каменную столешницу и опускаю тяжелую от недосыпа голову на ладонь.

— Финн, ну и вид у тебя — лучше в гроб кладут. Ты вообще спал сегодня? Помоги-ка мне освободить стойку, дорогой, — говорит она, бросая на меня многозначительный взгляд и вываливая гору овощей.

Я саркастически улыбаюсь, сгребаю со столешницы небольшую стопку бумаг и несколько стеклянных банок и переставляю их на обеденный стол. Мама раскладывает овощи: лук, морковь, сельдерей. В процессе она подозрительно прищуривается, глядя на меня:

— Что-то у нас сегодня прохладно с утра, тебе не кажется?

Я прекрасно понимаю, к чему она клонит — догадалась, конечно, что я не поддерживал огонь в камине всю ночь, — и быстро меняю тему:

— Мам, а где картошка? — Я удивленно вскидываю бровь и скрещиваю руки на груди, будто это я в ней разочарован. — Ты разве не собиралась готовить картофельный суп на ужин?

В ее глазах тут же вспыхивает ужас, ведь упаси боги ей забыть о чем-то, как это делают обычные нормальные люди.

— Ох, черт! Финн, не мог бы ты, пожалуйста, сходить…

Я натягиваю куртку еще до того, как она успевает закончить фразу.

— Уже бегу, мам. — Я прикладываю два пальца к виску и вскидываю их в прощальном жесте.

— Спасибо, милый! Давай побыстрее, отец скоро приедет! — кричит она мне вслед.

Я захлопываю дверь, прислоняюсь к ней спиной и тяжело вздыхаю. Меньше всего мне сейчас хочется слушать ее нотации. Это же мой последний день здесь, в конце концов. Почему я не могу просто… побыть в покое?

Небо затянуло тучами, солнце померкло — шторм, похоже, уже на подходе. Я с тоской перевожу взгляд на горы. Терра сейчас, наверное, там, наверху. Меня всегда это в ней восхищало — она вечно что-то ищет в своей голове, живет в океане сказок, будто именно там спрятаны все ответы на жизненные вопросы. Ее гора. Уголок моего рта невольно ползет вверх, когда я представляю, как она протягивает мне руку, вечно пытаясь утянуть за собой в это безумие. Если бы мои кошмары не были такими тяжелыми, я бы пошел за тобой в это море снов.

Я отрываю взгляд от вершин и иду за продуктами.

Воздух в городе сегодня утром по-особенному морозный. Снег валил почти всю ночь, но тепло, струящееся из лавок, и праздничные венки на уличных фонарях создают уютную атмосферу. Запах свежеиспеченного хлеба и сладостей заполняет всё вокруг.

Городская площадь застроена кирпичными зданиями с изящными черными оконными решетками и уже очищенными от увядших цветов клумбами. Каждый день торговцы открывают свои лавки, и сюда стекаются горожане. Выходные — самые ходовые дни, когда семьи собираются вместе на обеды, праздники или вечеринки. В таком маленьком горном городке больше особо и заняться нечем.

Я подхожу к любимому овощному прилавку моей матери. Возле кукурузы столпилось несколько человек, и я краем уха слышу, как дамочки ворчат на ее паршивое качество. Я злобно кошусь на них. Из-за войны времена сейчас тяжелые. Мало кто из торговцев может, как раньше, привозить товары в Хейру из других стран. Радовались бы, блядь, что еда вообще есть.

Я рычу достаточно громко, чтобы они обратили внимание, и одна из кудрявых баб смерила меня оценивающим взглядом с ног до головы. Да и пошла ты нахуй, сука.

Маленькая старушка подходит ко мне и кладет ладонь на мою руку. Ее волосы совсем белые, а вокруг глаз залегли глубокие морщины. Миссис Туллер — одна из немногих престарелых жителей этой чертовой дыры, кто мне реально нравится. Мне всегда доставляло удовольствие перекидываться с ней словечками, обсуждая наглых покупателей и монотонность уходящих лет. Она мудрая, часто делится со мной жизненным опытом и общается на равных, как со взрослым. Каковым я, в общем-то, и являюсь, но не до конца — мне кажется, я не почувствую себя по-настоящему взрослым, пока не начну жить самостоятельно.

Ее маленькие карие глаза-бусинки смотрят на меня с теплотой.

— Финн, мальчик мой. Как поживаешь, дорогой? Что ищешь сегодня? — спрашивает миссис Туллер, ласково похлопывая меня по руке. Она всегда была ко мне добра.

Я улыбаюсь ей в ответ:

— Здравствуйте, миссис Туллер. Весь в делах, как обычно, вы же меня знаете. — Я усмехаюсь, но не уверен, что эта улыбка касается глаз. — Отец сегодня возвращается из Баркова, так что у нас будет приветственный ужин.

Я тру затылок, пытаясь унять вновь вставшие дыбом волоски. У меня язык не поворачивается сказать миссис Туллер, что я уезжаю и больше никогда не вернусь.

Я ведь никому не говорил, кроме Терры. Даже мать, блядь, не знает, что он забирает меня с собой — если бы знала, она бы уже вовсю рыдала и собирала мои вещи, а не пилила меня все утро.

Миссис Туллер подмигивает мне, и ее полное неведение немного возвращает мне душевное равновесие:

— А-а, так значит, твоя мама сегодня приготовит свой знаменитый картофельный суп? — Она смеется, набирая пригоршню крупных картофелин. Я выдавливаю улыбку и киваю. Похоже, весь город в курсе, что она варит этот суп только тогда, когда отец дома. Для