Терновый венец для риага - Юлия Арниева
Орм принёс не просто заживляющую мазь, это был сильнейший концентрат. То, что мы намазали на спину Дейрдре, сейчас впитывалось в её кровь, унося боль вместе с сознанием. Я посмотрела на банку в своих руках, там оставалось ещё много. Очень много для лекарства и достаточно для оружия.
Мойра заворочалась у стены и открыла глаза.
— Спит? — шепнула она, кивнув на Дейрдре. — Надо же, как быстро помогло. Хорошая мазь.
— Слишком хорошая, — тихо ответила я, плотно прижимая восковую крышку на место.
— О чём ты?
— Понюхай свои пальцы, Мойра. Вспомни, чем пахнет сон-трава, когда её вываривают в жиру.
Мойра поднесла руку к лицу, принюхалась, а через мгновение её глаза изумленно расширились.
— Сон-трава... — выдохнула она. — Господи, да тут её столько, что лошадь свалит.
— Или гарнизон, — закончила я жёстко. — Если подать это к ужину.
Я спрятала баночку в складках платья, чувствуя её тяжесть. Мы использовали часть на Дейрдре, но оставшегося в этой пузатой глиняной посудине хватит с лихвой.
— Спи, — сказала я Мойре, глядя в темноту, где выл ветер. — Завтра нам понадобятся силы. Орм сам дал нам ключ от этой башни, даже если не догадывался об этом.
Утро не наступило, оно вползло в барак грязно-серой мутью, под аккомпанемент ветра, который выл в щелях, как раненый зверь. Крышу колотило так, словно невидимые великаны решили проверить её на прочность горстями камней.
Меня разбудил не холод, хотя он пробирал до костей, а грязная брань, донесшаяся с кухни. Голос Бриджит звенел от ярости, перекрывая даже шум бури. Я поднялась, вытряхивая колючую солому из волос, и, кутаясь в шаль, побрела на звук.
Кухня встретила нас не привычным теплом, а сырым, промозглым духом подземелья. Огонь в очаге метался, шипел и плевался искрами — вода капала прямо в пламя через прореху в дымоходе. Но это было полбеды. Потолок плакал в трёх местах сразу. Грязные, мутные струи разбивались о пол, о столы, о глиняные миски, которые Бриджит в отчаянии расставила по всей кухне.
— Проклятая гнилушка! — рявкнула кухарка, швыряя мокрую тряпку в угол. Она была похожа на разъяренную фурию: волосы растрепаны, лицо красное от натуги и злости. — Я же ему говорила! Ещё месяц назад говорила, что течёт! А он что? «Потерпи до весны, старая дура». Ну что, дотерпелся, хозяин?!
Близняшки жались друг к другу, испуганно тараща глаза, но по первому окрику кинулись сгребать воду с пола. Я молча взяла тряпку и встала рядом. Ледяная вода обжигала пальцы, грязная жижа хлюпала под ногами, пропитывая подолы платьев. Мы работали молча, в гнетущем ритме падающих капель, пока дождь за стенами сменялся ледяной крупой, царапающей ставни.
Ближе к полудню дверь распахнулась, впуская клуб пара и продрогшего до синевы воина.
— Вина! — заорал он с порога, не трудясь вытереть сапоги. — Горячего, живо! Хозяин требует! И сделайте что-нибудь с крышей, пока ему на голову не накапало, иначе шкуры со всех спущу!
Бриджит медленно повернулась к нему, сжимая в руке тяжелый черпак.
— Передай своему хозяину, — процедила она тихо, но так, что воин поперхнулся воздухом, — что крышу вином не залатаешь. А если он такой умный, пусть сам лезет наверх и задницей дыры затыкает.
Воин открыл было рот, чтобы ответить, но, наткнувшись на взгляд кухарки, плюнул под ноги и выскочил вон.
А через полчаса двор взорвался криками. Я прильнула к щели между рассохшимися досками двери. Снаружи творился ад: небо и земля смешались в единое серое месиво. Посреди двора, не обращая внимания на ледяной ливень, стоял Бран. Плащ его промок насквозь и лип к телу, но ярости в нём хватило бы, чтобы высушить болото. Перед ним, съежившись, трясся управляющий замер тощий рыжий мужичок, похожий на мокрую крысу.
— Зал! Конюшня! — ревел Бран, перекрикивая ветер. — Ты видишь это?! Ещё час такого ветра, и нас завалит балками! Где люди?! Почему никого нет на крыше?!
Управляющий что-то жалко пропищал, тыча рукой в сторону казарм. Бран побагровел, схватил управляющего за грудки и встряхнул, как щенка.
— Гони рабов! Всех, кто есть на каменоломнях и лесоповале! Тащи их сюда, пока они там не передохли от холода! Пусть лезут на крыши, пусть бревна держат спинами, мне плевать! На то они и рабы!
Управляющий кивнул, заспешил прочь. Бран развернулся и ушёл обратно в башню, хлопнув дверью так, что та задребезжала на петлях.
Я отшатнулась от двери, прижимаясь спиной к холодным доскам. Сердце пропустило удар, а потом забилось гулко, торжествующе. Он сам отдавал приказ. Он своими руками собирал моё войско в одном дворе, под самыми своими окнами. Природа и самодурство Брана сделали то, на что у нас ушли бы недели.
К вечеру серую змею пленных втянули во двор. Я снова прильнула к щели, жадно вглядываясь в лица. Их было около сорока. Грязные, осунувшиеся, с ввалившимися щеками и тенями под глазами, они казались тенями тех воинов, которых я знала. Рваные рубахи висели на них мешками, сквозь прорехи виднелись ссадины и старые синяки.
Их загнали в сараи за конюшней, заперли тяжёлыми засовами. Стража осталась у дверей: двое сонных воинов, которым явно хотелось к очагу, а не мокнуть под дождём.
Утром их выгнали на работу. Так начались два дня бесконечного, серого ада. Бран, опасаясь, что непогода разрушит обветшавшую башню до зимы, гнал рабов на работу с рассвета до заката. Под ледяным дождём, на ветру, сбивающем с ног, они таскали бревна, лезли на скользкие крыши, месили глину для заделки щелей.
А стражники Брана внизу, продрогшие до костей, думали лишь о том, как бы скорее согреться. Кутаясь в мокрые плащи, они жались к стенам и почти не смотрели по сторонам, кому придёт в голову бунтовать или бежать в такую погоду?
Этим и воспользовалась Мойра. Она действовала с пугающим хладнокровием. Каждый раз, выходя во двор, она умудрялась пронести еду прямо под носом у стражи. Способ она нашла простой и наглый. Сгребала в корзину охапки якобы грязных тряпок для стирки или ветошь для уборки, а на дно, завернув в чистую ткань, укладывала куски варёного мяса, хлеб и сыр.
— Дарак отрабатывает свою монету, — сухо сообщила Мойра вечером второго дня, выжимая мокрый подол. — Стоило мне подойти к сараю, как он тут же нашел повод отослать напарника проверить дальние ворота.
— Удалось передать?
—
