Не на ту напали. - Людмила Вовченко

— Пожалуйста.

Пауза.

Ветер прошёл по двору, тронул её волосы, тронул край его рукава.

— Что ещё? — спросила она, уже справившись с голосом.

— Августа уехала к сестре в Бат. Генри остался в городе. Пьёт и, судя по рассказам, пытается делать вид, что это он всех оставил, а не его.

Элеонора усмехнулась.

— Бедный мальчик.

— Вы не жалеете его?

— Нет.

— Совсем?

Она подумала.

Честно.

И покачала головой.

— Нет. Я слишком хорошо помню, каково быть рядом с мужчиной, который любит только собственное отражение и мнение матери. Это не тот тип людей, по которым потом вздыхают. Это тот тип, после которого проветривают комнаты.

Натаниэль засмеялся.

И этот смех, тихий, настоящий, ей нравился всё больше.

— Что? — спросила она.

— Вы удивительно беспощадны.

— Зато честна.

— Да.

Пауза.

— А что с настоятельницей? — спросила она.

— Уехала. Не в монастырь, если вас это тревожит. В маленький дом под надзором епархии. Шансов вернуться к руководству у неё нет.

Элеонора кивнула.

Хорошо.

Вот и всё.

Это слово снова прозвучало внутри. Не как точка. Как выдох.

Хорошо.

Он смотрел на неё. Так внимательно, что у неё снова возникло то самое чувство — когда хочется одновременно и остаться в этом взгляде подольше, и немедленно бросить в человека чем-нибудь острым для самообороны.

— Перестаньте, — сказала она.

— Что?

— Смотреть так, будто собираетесь решить за меня, что я чувствую.

Он не отвёл глаз.

— А вы не чувствуете?

Она очень медленно улыбнулась.

— Вот за это вас и хочется временами отправить чинить крышу молча.

— Я бы пошёл. Но вы всё равно пришли бы проверить.

— Потому что я не доверяю хорошо одетым мужчинам с инициативой.

— А плохо одетым?

— Плохо одетые мужчины обычно доверия заслуживают ещё меньше.

Он склонил голову.

— Значит, у меня мало шансов.

— Напротив. У вас была возможность показать себя в работе. Это почти чудо.

Клара появилась именно в этот момент, как будто в этом доме у неё был особый нюх на всё интересное.

— Я очень надеюсь, что вы оба тут обсуждали не только балки и счета, — сказала она, подходя ближе.

Элеонора даже не вздрогнула.

— Мы обсуждали свободу.

Клара замерла.

Посмотрела на бумаги в её руках.

Потом на лицо подруги.

И вдруг просияла так, что её можно было использовать вместо дополнительной лампы.

— Всё?

Элеонора кивнула.

Клара взвизгнула.

Не изящно.

Не благородно.

Совершенно по-живому.

И тут же обняла её так резко, что Элеонора чуть не уронила бумаги.

— Осторожнее! — возмутилась она. — Это, между прочим, мои юридические победы, а не поднос с пирогами!

— Я так счастлива, что готова целовать даже печати!

— Это уже лишнее.

Клара отступила, схватила её за руки и вдруг стала совершенно серьёзной.

— Всё, Элеонора. Всё. Теперь ты правда свободна.

И в её голосе не было ни шутки, ни театра, ни журналистского азарта.

Только правда.

Элеонора посмотрела на неё.

Потом на бумаги.

Потом на дом, на сарай, на яблони, на людей, которые работали во дворе.

И только теперь, именно теперь, после всех подписей, поездок, стуков, унижений, драки за землю и за себя, до неё дошло окончательно.

Свободна.

Она не заплакала.

Не дрогнула красиво.

Не приложила руку к сердцу, как полагается приличной героине из плохой книги.

Она просто вдруг закрыла глаза и выдохнула так глубоко, будто из груди вынули долгий, ржавый гвоздь.

А когда открыла — Натаниэль стоял всё так же рядом.

И смотрел так, будто видел этот момент не как красивую сцену.

А как то, ради чего стоило приехать на эту проклятую ферму и вмешаться в чужую историю.

Клара, конечно, это заметила первой.

— О, — сказала она почти благоговейно. — Всё. Я вам мешаю.

— Ты всегда мешаешь, — автоматически ответила Элеонора.

— Но сейчас особенно сладко. Так что я уйду. Фиби! — крикнула она в сторону дома. — Если через полчаса никто не вернётся, я ничего не знаю!

— Я и не спрашиваю! — рявкнула Фиби из кухни.

Клара исчезла с такой скоростью, будто боялась пропустить собственное великодушие.

Элеонора осталась стоять с бумагами в руке.

Натаниэль протянул руку.

— Давайте сюда. Вы сейчас их сомнёте.

Она даже не заметила, что держит листы слишком крепко.

Отдала.

Он аккуратно сложил их, вложил обратно в конверт и протянул ей.

— Спасибо, — сказала она снова.

— Вы уже благодарили.

— Возможно, я сегодня щедра.

— Тогда мне стоит пользоваться случаем.

Он подошёл ближе.

Теперь уже совсем близко.

Без игры.

Без привычной колкости.

И это оказалось куда опаснее, чем все их пикировки.

— Ну? — спросил он тихо.

— Что — ну?

— Вы свободны.

Она подняла подбородок.

— Да.

— И что вы собираетесь с этим делать?

Она смотрела ему прямо в глаза.

Ледяные? Нет. Не сейчас. Сейчас в них было слишком много тепла, слишком много жизни,