Пробуждение стихий - Бобби Виркмаа

Тэйн стоит во главе стола, руки скрещены. А я напротив.

— Это не спарринг, — говорит он спокойно. — Потеть не придётся, но, если всё сделаешь правильно, мозг устанет.

— Прекрасно, — бурчу я, потирая затылок. — Ментальные синяки вместо обычных.

Губы Тэйна едва подрагиваются.

— Зато эти держатся дольше, — он кивает на карту. — Эта долина станет твоей могилой, если ошибёшься. Смотри внимательно. Используй её.

Я подхожу ближе, изучая карту: узкий каньон, отвесные скалы, река, тянущаяся сквозь долину.

— Если занять высоту, — говорю я медленно, — можно сузить проход и заставить врага идти через теснину.

— Верно, — отвечает Тэйн. — А потом?

— Поймать их в ловушку. Обрушить скалы, когда они прорвутся.

— Уже лучше, — он ставит фигурку на карту: дракон. Затем другую: солдат на земле. Потом ещё три, окружающих мои войска с разных сторон. — И что теперь?

— Я… не заметила их приближения, — я замираю.

— Ты не подумала достаточно далеко, — отвечает Тэйн. — Каждое решение на поле боя — это рябь, цепь «причинно-следственная связь». Если хочешь вести, перестань мыслить как боец и начни мыслить как сама война.

Я поднимаю взгляд, удивлённая формулировкой.

— Ты не хотел сказать «война»? — спрашиваю я.

Он спокойно смотрит мне в глаза.

— Ты не просто часть войны, Амара. Ты и есть война. Чем раньше ты это осознаешь, тем больше жизней спасёшь.

Эти слова ложатся тяжёлым, медленным грузом.

— А если ошибусь? — спрашиваю я.

— Тогда погибнут другие, — его лицо не меняется.

Между нами растягивается тишина. Он первый прерывает её, голос становится тише:

— Но ты не ошибёшься. Ты учишься быстрее, чем многие за год. И ты не одна.

Что-то во мне успокаивается от этих слов. Он снова указывает на фигурку дракона.

— Теперь расскажи: как ты поведёшь звено воздушных проводников через шторм с плохой видимостью, если внизу ждёт засада Теневых Сил?

— Без применения магии Стихий? — спрашиваю я.

Тэйн приподнимает бровь.

— С её помощью. Если ты не используешь то, чем являешься, чтобы изменить поле боя, ты ничему не научилась.

Я провожу пальцем по реке на карте. План складывается в голове, как пазл.

— Шторм мешает видеть, значит они будут ориентироваться на звук и движение, — говорю я.

Тэйн молча наблюдает.

— Тогда я не пролетаю каньон, — продолжаю. — Я выпускаю приманки — воздушные иллюзии, созданные ветровой магией, низко и громко. Я делаю их очевидными. Пусть враг сам выдаст своё расположение.

Тэйн слегка хмурится.

— Тем временем я разделяю отряд на два звена. Одно идёт по верхнему течению, выше границы шторма. Рискованно, но быстрее. Другое движется по руслу, вплотную к воде. Шум бури их скрывает, а ветер можно использовать, чтобы искривить поверхность воды и скрыть отражения, а также поднять более мощные волны, добавив шума и хаоса, — говорю я и смотрю на него. — Если я знаю место засады… то могу обрушить на них камни каньона. Это могло бы спасти ещё больше жизней.

Тишина. Он долго всматривается в доску.

— Хитро, — произносит он. — Использовать шторм как прикрытие, иллюзии как приманку, разделить силы в рискованном, но прибыльном манёвре, — пауза. — Этого нет ни в одном учебнике.

— Ты же сам сказал: «ты — война», помнишь? — пожимаю плечами.

И в лице Тэйна что-то меняется. Гордость. Не та, что от простого одобрения, а та, что означает: он не ожидал этого.

— На сегодня урок окончен, — кивает он.

— Подожди… и всё?

— Ты только что перехитрила засаду, которую я применял дважды в реальной войне. Больше мне добавить нечего, — он направляется к двери, но останавливается. — И, Амара?

Я выпрямляюсь.

— Это было очень хорошо.

Он уходит. Дверь за ним закрывается, а я остаюсь одна в военной комнате, окружённая картами, фигурками и книгами. Слова Тэйна висят в воздухе.

«Ты не просто часть войны, Амара. Ты и есть война».

Меня называли по-разному: деревенская девушка, ученица, избранная. Но это… другое. Это ощущается заслуженно. Впервые я не просто реагировала. Я планировала, создавала, командовала.

Опускаю взгляд на разбросанные по столу книги и свитки: трактаты по тактике, интеграции стихий, психологической войне, структуре командования, выведенные старыми чернилами. Бо̀льшая часть до сих пор ошеломляет, но уже не кажется недостижимой.

Я подтаскиваю стул, сажусь и тянусь к верхней книге. Если мне суждено быть войной… я собираюсь выиграть её.

К концу недели мои тренировки стали только жёстче. Сегодня утром Вален сказал, что я начну тренироваться на врейтах одновременно с несколькими угрозами, приближёнными к настоящему бою.

Мы стоим на одном из дальних полей за пределами обычных площадок, где трава растёт дикарём. Пространство открытое, и здесь чувствуется обещание чего-то сурового.

Вален и Тэйн стоят в стороне, наблюдают, постоянно пристально оценивая. Как будто я предмет, над которым решают: точить или убирать в ножны. По краям поля скопились другие воины, их глаза горят ожиданием.

Мне всё чаще кажется, что я — зрелище для форпоста. Каждый мой выход на поле превращается в проверку: провалюсь ли я или вырвусь вперёд, и какой хаос принесу? Вален настаивает на давлении: бой не будет ждать, пока я почувствую себя готовой. Но всё чаще я ощущаю лишь тяжесть чужих взглядов.

Краем глаза смотрю на Валена и Тэйна.

Мой наставник спокоен, как всегда неисповедим. А Тэйн… в нём видно расчёт, начертанный в каждой морщинке лица. Его молчаливый, неподвижный взгляд даёт трещину в маске контроля, и я успеваю увидеть то, что скрывается под ней.

Для него я не просто ученица. Я — решение. Ключ к победе в этой войне.

Я понимаю, что меня ждут на войне. Знаю, кем являюсь и кем должна стать. Но каждое утро, глядя в зеркало, я всё ещё вижу её. Ту девочку из деревни, что работала в поле рядом с родителями. Не ту, кто носит в жилах четыре Стихии и на плечах груз царства.

Иногда мне хочется вернуться к той жизни. Но это невозможно.

Уйти — значит предать всё, за что сражались мои родители. А я не могу этого сделать. Мой отец был воином, защищавшим земли задолго до моего рождения. Я продолжу нести этот огонь.

Они воспитали меня так, чтобы стоять и не убегать. Чтобы защищать тех, кто не может постоять за себя. Чтобы отдавать, даже когда нечего дать.

Каждый урожай, как только мы запасали достаточно на зиму и продавали излишки, родители делили то, что оставалось с теми, кому не хватало. Никто не просил их об этом и не ждал, но они всё равно так делали. Потому что