Сердце стража и игла судьбы - Надежда Паршуткина
И вот, когда последняя помеха была устранена, когда я мог вдыхать полной грудью воздух абсолютного властителя двух объединённых королевств, что-то во мне перещелкнуло.
Я сидел в тронном зале, один, если не считать безмолвных стражников у дверей. Тишина была гулкой и сладкой. Провёл пальцами по резным змеям на подлокотниках трона — моего трона. Всё было моим. Земли, армии, казна, страх в глазах придворных.
А потом я вспомнил о Марье. О её бледном лице, опущенных глазах, о её вечном «не сегодня».
Я понял — она мне больше не нужна.
Острая, жгучая потребность обладать ею, как символом победы, утихла, сменившись холодным, спокойным равнодушием. Пусть сидит в своих покоях. Пусть грустит по своему чудовищу. Пусть чахнет. Она — всего лишь печать на документе, который уже вступил в силу. Красивая, но бесполезная безделушка на полке завоеваний.
У меня новая жизнь. Я — король. Настоящий король. Мне предстоит укрепить власть, расширить границы, вкусить все плоды, которые только может предложить этот мир. И ещё те, что предлагают миры иные. Тёмная магия, которую я поглотил, тихо пела в жилах, обещая новые, немыслимые высоты.
Поднялся с трона и подошёл к огромному, витражному окну, за которым раскинулся мой город. Улыбка, холодная и самодовольная, тронула мои губы.
«Грусти, милая, — подумал я, глядя в сторону её башни. — У меня больше нет на тебя времени. У меня теперь есть целое королевство, чтобы им наслаждаться. И целая вечность, чтобы стать богом».
А где-то в высокой Северной башне, в роскошных, но наглухо запертых покоях, старый король-маг смотрел на ту же самую панораму, и в его глазах, полных бессильной ярости и отцовской боли, не было уже ни капли солнечного света.
Глава 35
Иван
Дни текли, как густая, отравленная патока. Власть была сладкой, но её вкус теперь отдавал горечью. Сначала это были лишь шёпоты за спиной, лёгкие, как шелест крыс в стенах. Потом они стали громче, наглее. Они долетали до меня обрывками, долетали специально, видя, как темнеет моё лицо.
«...кровь на простынях так никто и не видел...»
«...королева ходит бледная, как привидение, девичья фата не снята...»
«...может, наш герой не такой уж и герой? Может, немощен? Кощей-то был бессмертный, а этот...»
Слова впивались, как отравленные иглы. Не сами по себе, нет. А потому, что они били по главному — по моей гордости, по тому образу непобедимого завоевателя, который я выстроил. Я — повелитель двух королевств, владелец тёмной магии, победитель Кощея! А они... они смеют шептаться, что я не могу справиться с одной девчонкой?
Но хуже всего было другое. Перестали приходить те самые придворные барышни, что ещё месяц назад смотрели на меня с обожанием и готовностью разделить ложе героя. Теперь они при встрече лишь почтительно склоняли головы и поспешно отводили глаза, в которых читался не страх перед моей силой, а... жалость? Или презрение? Их молчание кричало громче любых сплетен. Он не мужчина. Он не может.
Злость клокотала во мне чёрным, ядовитым котлом. Она требовала выхода, и выход был один. Доказать. Всем, и в первую очередь — ей.
Я ворвался в её покои, не стучась. Дверь с грохотом отлетела от удара, который я даже не помнил, как нанёс. Она сидела там, у своего проклятого окна, как всегда. В том же простом, тёмном платье, не королевском наряде. Смотрела вдаль, на те леса, откуда я её «спас». Её профиль был печальным, отстранённым.
— Довольно, — прорычал я, и мой голос прозвучал чужим даже для меня.
Она даже не обернулась. Это окончательно взорвало меня. Я подошёл, грубо схватил её за плечи и рванул на себя. Она вскрикнула от неожиданности, её тело было лёгким, как пушинка. Не дал ей опомниться, не дал вымолвить ни слова. Я прижал её к себе и впился губами в её губы. Ждал сопротивления, борьбы, слёз. Ждал хоть какого-то живого чувства.
Но её губы были холодными и безжизненными, как у рыбы. Потом она вырвалась, оттолкнула меня с силой, которой я от неё не ожидал, и звонко, отчаянно шлёпнула меня по лицу.
— Ты с ума сошел?! — закричала она. Но это был не её голос. Вернее, голос был её, но интонация… В нём не было страха. Была ярость. Древняя, злобная, насмешливая ярость.
Боль от пощечины смешалась с обжигающим унижением. Кровь ударила в голову, застилая глаза красной пеленой.
— Ты моя жена! — заорал я, и мои слова прозвучали хрипло, по-звериному. — Я не буду спрашивать! Хватит! Хватит этих игр!
Я схватил её снова, уже не целуя, а просто таща к огромной кровати. Она вырывалась, но её силы были ничтожны по сравнению с моей яростью. Швырнул её на шелковые покрывала. Она отлетела к изголовью, сбив дыхание.
— Иван, подожди… — залепетала она, и в её голосе снова прозвучало что-то чуждое, какая-то странная, ненатуральная паника. — Ты не понимаешь… это не то… это опасно…
— Заткнись! — рявкнул я, нависая над ней, срывая с себя верхнюю одежду. Мои пальцы дрожали от бешенства. Сейчас. Сейчас я докажу всем. Сейчас я заставлю её замолчать. Сейчас я…
Но она рассмеялась. Смех раздался прямо у меня над ухом. Не испуганный, не истеричный. А громкий, раскатистый, полный безудержного, дикого веселья. Такой смех не мог вырваться из горла забитой, несчастной девушки. Это был смех того, кто наблюдает за глупейшим фарсом.
Я замер отпрянув, и увидел её лицо, оно поплыло. Черты стали расплываться, как глина под дождём. Нос вытянулся, превратившись в длинный, крючковатый клюв. Глаза провалились, став маленькими, чёрными, сверкающими злобными огоньками. Кожа покрылась глубокими, как овраги, морщинами, посерела. Белые волосы встали дыбом. Из-под простого платья высунулась костлявая, страшная нога.
На кровати передо мной сидела не Марья. Сидела Яга. Та самая, из леса. Дряхлая, беззубая, трясущаяся от хохота.
— Ох, милок! Ох, герой! — захлёбывалась она смехом, вытирая слёзы с морщинистых щёк. — Давно я так не веселилась! Искал кровь на простынях? Ха! Да тут и простынь-то настоящих нету!
Мир подо мной поплыл. Я отшатнулся, спина ударилась о резной столбик кровати. В ушах стоял оглушительный гул.
— Где… — я с трудом вынудил себя говорить, голос сорвался на шепот. — Где Марья?
Яга перестала смеяться. Её чёрные
