Голубой ключик - Лариса Шубникова
— Очаровательно, сударыня, — насупился Бартенев. — Позвольте напомнить ваши же слова. Вы горевали потому, что мы не встретились раньше. Поверьте, память у меня очень хорошая.
— Да чего я только не говорила, — она махнула на него рукой. — Нашли кому верить. Думала, что можете меня спасти, вот и притворялась. Теперь вижу, не можете. Так ступайте, никаких дел у вас тут более нет.
— Сударыня, мне-то не лгите, — он страшно нахмурился и шагнул к девушке, которая испуганно попятилась. — Значит, как целовать меня, так я хорош, а как погибнуть вместе, так я леший.
— А что такого? — она похлопала ресницами. — Кроме вас тут некому меня целовать, но ведь любопытно же. Подумаешь поцеловала разок. Не убудет от вас.
— Не разок, — он свел брови к переносице. — И не я первый сунулся к вам за поцелуем.
— О, мон дьё, — она закатила глаза. — Все припомнили? Теперь еще и упрекать станете? Ну так давайте, самое время!
Бартенев разозлился, удивляясь, что все еще способен на это. Он оглядел поляну, колодец и деревья, пробежался взглядом по стремительно темнеющему небу и увидал первые звезды, какие засияли ярко и переливчато.
— Софья Андревна, — вздохнул, — только вы можете превратить день казни в потеху. Когда мы отсюда выберемся, я сразу же поеду к Глинским просить вас в жены. Если мне откажут, я подкуплю их. Отдам все, что у меня есть за одну только возможность жить так, как сейчас. Чувствовать, ощущать жизнь даже тогда, когда она вот-вот оборвется. Вы изумительны.
— Вот зачем? — Софья надула губы, все еще румяные после его поцелуя. — Зачем вы так говорите? Молчали ли бы, как раньше, оставались бы Щелыковским лешим.
— Я уже никогда не буду прежним, синичка, — он улыбнулся. — И все по твоей вине.
— Опять упрекает, — она вздохнула и улыбнулась ему в ответ. — Правды ради, никто кроме вас не смог бы так разозлить меня в день смерти.
— Софья Андревна, — Бартенев опять качнулся к ней, — давайте я попробую вас обрадовать? Вдруг получится?
Он поймал хрупкую девушку в объятия и целовал жадно и сладко, чувствуя и свое счастье и ее: Софья крепко держалась за ворот его шубы и тянула к себе, словно боялась отпустить.
Бартенев потерялся, отпустил тревогу, крепко прижимая к себе маленькую стихию, которая дарила большую радость. Он не заметил, что сумерки уступили место вечеру, потухли и оставили после себя прозрачную морозную темноту, которую нарушал лишь отблеск яркого костра. Искры от поленьев взвивались, стремились ввысь, подгоняемые белым дымком.
— Алёша, что это? — Софья вздрогнула. — Ты слышишь?
— Слышу, синичка, — он прижал девушку к своему боку, понимая, что Стужа не просто близко, а почти здесь.
Легкий перезвон веток, покрывшихся коркой льда, блеск сугробов, заледеневших и блестящих теперь в свете костра. Над Голубым ключиком засиял нестерпимый свет, а по лесу прошелестел тихий и жуткий нечеловеческих стон.
Бартенев понял, что последняя надежда — чудесный галантус — которую подарила ему Софья, уже не сбудется: пришло время жертвы. Он шагнул ближе к костру, спрятав за спиной Софью, которая отчаянно пыталась выглядеть спокойной.
— Это конец, Алёша? — спросила она тихо.
— Нет, синичка, это начало, — он сжал кулаки, собирая всю волшбу, которую накопил в доме Кутузовых, и приготовился к бою.
— Алексей Петрович! — Громкий окрик заставил Бартенева вздрогнуть. — Письмо!
Из кустов с треском вывалился Герасим: в распахнутом тулупе, с окровавленной бровью и широкой улыбкой на лице.
— Герася! — Софья бросилась к приятелю.
Бартенев опередил барышню, выхватил из рук мужика смятое, разорванное письмо и принялся читать. Тишина, которая повисла вокруг него, отчетливо звучала нетерпением и той самой надеждой, какая была великим даром Софьи Петти.
Через минуту, Алексей свернул отцовское послание, спрятал его за пазуху и сказал уверенно:
— Теперь мы посмотрим кто кого.
— Герасинька, родненький, кто ж тебя? — Софья гладила мужика по плечу.
— Родька, сучья титька, встретил нотариуса у полога и нашептал Кутузовым! Те и прибрали все к рукам! — ругался Герасим. — Хорошо, Вера Семённа увидала. Я сунул в морду Алексашке, спёр письмо и ходу. У ворот подрался и тикать. У поворота лодашь встала и уперлась, пришлось сигать по сугробам. Замерз, бежал, сам позвякивал не хуже колокольца.
— Герасим, быстро домой, — приказал Бартенев. — Бегом! Добежишь до лошади и гони, что есть сил. Понял?!
— Ага, — мужик плотнее запахнул тулуп и полез в кусты. Уже оттуда прокричал: — Врежьте Карачуну, чтоб не опомнился!
— Алёша, ну что там? — Софья подпрыгивала от нетерпения.
— Увидишь, — он кивнул в кторону колодца. — Вставай ближе к Голубому ключику и смотри.
Бартенев дождался, пока барышня встанет у края колодца, подошел сам и достал кинжал из-за пояса.
— Хотите меня зарезать? — Софья недоверчиво смотрела на клинок.
— Вам так не повезет, — Бартенев быстро полоснул себя по кисти руки, протянул ее и уронил каплю крови в Голубой ключик.
Долгий миг ничего не происходило, но после вода в колодце засияла ярким голубым светом, закрутилась водоворотом, и из бездны показалась прозрачная женщина. Она встала на воду, будто на твердь, широко развела руки в стороны и глубоко вздохнула:
— Сын, стало быть, — прошептала да жутко: голос мёртвой прошелестел над поляной, оттолкнулся от заледеневших сугробов и полетел ввысь к звездам. — Не бойся, мальчик, сделаю все, что смогу. Ради Петруши.
Она изогнулась, провела пальцами по волосам, а после встряхнула руками, словно брызнула водицей. Вокруг Голубого ключика появился сияющий круг, вот в него и поманила прозрачная:
— Не выходите из света. Иначе — смерть, — и застыла истуканом, глядя мертвыми глазами в лесную чащу.
— Спасибо, Елена, — Бартенев поклонился, спрятал за спину Софью и повернулся туда, куда смотрела мертвая.
Деревья застонали, согнулись, будто неведомая сила прижала их к земле, а через миг на поляну вышел старик с долгим посохом в морщинистой руке с крючковатыми перстами. Его длинная шуба, какая виделась лоскутами снега и вьюги, стелилась за ним по земле, оставляя за собой толстую корку льда. Седая борода пласталась по груди, осыпаясь инеем. В то же мгновение с ветки упала обледеневшая птица, а костер, поник, затухая.
— Страдалица Елена — прошептал старик, выпустив изо рта облако узорчатого морозного пара. — Супротив меня пошла? Думаешь, одолеть Карачуна?
Елена не шелохнулась, замер и Бартенев, зная, что и Софья за его спиной перестала дышать.
— Горячие сердца, горячая вода, — проскрипел старик. — Не спасетесь, поздно уж.
Бартенев заглянул в глаза древнего Зла и обмер: в тот миг он понял, что лучше смерть, чем адские муки, которые сулил
