Мой сломленный феникс - Анна Сергеевна Одувалова
Падаем на смятые простыни. Нет больше места словам, есть только язык кожи, вздохов и поцелуев. Нет страха, нет сомнений. Есть только жажда и полное, безоговорочное доверие.
Когда мы наконец становимся одним целым, я закрываю глаза, впитывая каждое ощущение. Его руки, оплетающие мои; его губы, шепчущие мое имя; ритм, который мы находим вместе — все это сливается в единый вихрь, уносящий все страхи и сомнения. Это не просто страсть. Это падение в бездну. Но падение с полной уверенностью, что он не отпустит мою руку.
Позже, когда буря утихает, мы лежим в темноте, прижавшись друг к другу. Я лежу на плече Ника, слушая, как его сердцебиение постепенно замедляется. Мои пальцы лениво выводят узоры на его груди, чувствуя под кожей ровный, спокойный ритм.
— Кто мы друг другу? — тихо спрашиваю я, имея в виду все: эту ночь, эту близость, эти запутанные чувства.
Ник поворачивается ко мне. В полумраке я вижу мягкую улыбку на его губах. Он поднимает руку и проводит пальцем по моей щеке, убирая выбившуюся из растрепавшейся косы прядь.
— Мы — это мы, — так же тихо отвечает он.– Зачем определения и шаблоны?
И в этих простых словах нет никакой неопределенности. В них — принятие. Принятие этой сложности, этой связи, этого «мы», которое, возможно, не нуждается в ярлыках и определениях. Оно просто есть. Как его дыхание рядом. Как тепло его тела. Как эта ночь, которая наконец стерла все границы между нами.
Следующие несколько недель пролетают в бешеном ритме. Каждый день — студия, репетиции, бесконечные дубли. Энджел оказывается тем редким творцом, который не просто требует, а вдохновляет. Он видит музыку в объеме, чувствует ее физически, и эта его одержимость заразительна. Я ловлю себя на том, что с нескрываемым восхищением смотрю на него во время работы. Он гений, и я почти боготворю его за этот дар, за ту вселенную, которую он создает из звуков.
Но когда вечером я возвращаюсь домой, меня ждет другое.
Ник. Он не строит вселенные. Он готовит ужин, слушает мои бесконечные рассказы о студийных буднях, молча обнимает, когда я валюсь с ног от усталости. Его присутствие — это не творческий огонь, а ровное, теплое пламя очага. Он — моя опора, моя тихая гавань. И я говорю ему об этом, снова и снова. Потому что это правда, которую я ношу в себе каждый день.
Однажды вечером мы гуляем в парке, и золотой октябрьский свет льется сквозь пожелтевшие листья. Ник, обычно такой сдержанный, внезапно задает вопрос, который, я чувствую, давно его беспокоит.
— Скажи честно, — начинает он, глядя куда-то вдаль. — Если бы Энджел… ну… предложил тебе встречаться. Не как коллега по проекту. Неужели ты бы не выбрала его?
Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему. В его глазах нет ревности, только искреннее любопытство и тень неуверенности.
— Нет, — отвечаю без тени сомнения. — Никогда.
Он смотрит на меня, а я ищу в его взгляде недоверие.
— Почему? — спрашивает он тихо. — Он же… Он звезда. Гений, как ты сама говоришь.
— Именно поэтому, — говорю я, беря его руку в свои. — Мое сердце отдано тебе. И это главное. Но есть и другое. — Я делаю паузу, подбирая слова. — В лучах его славы слишком легко сгореть. Перестать быть собой, раствориться в его свете. А я… не хочу быть тенью. Я хочу быть собой. Рядом с тобой я — это я.
Его лицо смягчается. Ник ничего не говорит, просто крепко сжимает мою руку, и мы продолжаем путь, уже обнявшись. Его молчаливое понимание значит для меня больше тысячи громких слов.
И именно сейчас я решаюсь на просьбу, которую давно обдумываю.
— Завтра… наш первый концерт, — начинаю я неуверенно. — Ты… ты придешь? Поддержать меня?
Ник замирает. Я чувствую, как напрягаются его мышцы. Он не любит шумные мероприятия, толпу, внимание. Для него это настоящая пытка.
— Я… — Он колеблется, и в его глазах читается борьба.
Я уже почти готова забрать свою просьбу обратно, не желая его мучить. Но парень выдыхает и сжимает мою руку еще крепче.
— Я постараюсь. Обещаю, что постараюсь прийти.
Эти слова для него — больше, чем простая любезность. Это преодоление. И для меня они тоже значат гораздо больше, чем аплодисменты всего зала.
Я прижимаюсь к его плечу, переполненная благодарностью.
— Спасибо, — шепчу я. — Просто для меня важно знать, что ты там есть. Этого будет достаточно.
Мы идем дальше, к дому, и я понимаю, что завтра, стоя на сцене под ослепительными софитами, буду искать в толпе не восторженные лица фанатов, а один-единственный взгляд. Взгляд человека, ради которого я не хочу быть просто тенью в чужом свете, а хочу оставаться собой.
На следующее утро я просыпаюсь с волнением. Оно разливается по всему телу, заставляя пальцы слегка дрожать, пока я бегаю по дому в поисках подходящей одежды. Глупо, конечно. Я прекрасно знаю, что в гримерке меня уже ждет готовый сценический наряд, и никому нет дела до моих повседневных джинсов. Но я не могу успокоиться — мне нужно чем-то занять себя, пока не пришло время ехать.
Ник наблюдает за моей суетой с едва заметной улыбкой. Он не говорит «успокойся» или «не волнуйся». Он просто готовит завтрак и наливает мне кофе.
Когда я, наконец, более-менее собираюсь, он отвозит меня к «Облакам».
Магмобиль останавливается у служебного входа. Ник поворачивается ко мне и берет мои руки в свои. Его ладони теплые и твердые.
— Удачи, — говорит он просто и целует меня. Это не страстный поцелуй, а скорее печать, обет. Обещание, что он здесь, со мной, даже если физически его не будет рядом.
Я выхожу, окрыленная, с головой, полной музыки, и с пылающим сердцем. Сегодня самый важный день в моей жизни. День, к которому я шла очень долго.
За служебной дверью меня мгновенно поглощает другой мир — мир суматошной, энергичной подготовки. Воздух гудит от десятков голосов, треска раций, отдаленных аккордов с проверки звука. Меня тут же замечает администратор и, улыбаясь, направляет в гримерку.
Внутри царит творческий хаос. Стеллажи с одеждой, гримерные столы, заставленные косметикой. Ассистентка, представившаяся Аней, помогает мне надеть сценический наряд — сложную конструкцию из черного бархата и серебряных нитей. Ее пальцы быстры
