Попаданка в тело ненужной жены - Юлий Люцифер
Арден стоял неподвижно.
Но в нем снова изменилась какая-то внутренняя линия. Как будто все, что до этого было для него просто тревожной цепочкой фактов, теперь окончательно превратилось в угрозу дому.
Не в смысле репутации.
Настоящую угрозу.
— Я вызову Таллена и Орвина, — сказал он. — Галерею вскрываем сегодня. Но уже официально. В моем присутствии.
— И в моем, — сказала я.
Он повернулся слишком резко.
— Нет.
— Да.
— После того, что только что произошло, вы туда не войдете.
— После того, что только что произошло, именно я могу заметить то, что упустите вы.
— Я не собираюсь рисковать вами.
Я тихо рассмеялась.
— Как быстро вы дошли от “не устраивайте сцен” до “я не собираюсь рисковать вами”.
Вольф едва заметно отвел взгляд. Мира притворилась, что ее вообще нет.
Арден же остался неподвижен.
— Не сейчас, Эвелина.
— Сейчас как раз самое время. Или вы опять хотите красиво отстранить меня от собственной правды?
— Я хочу, чтобы вы не рухнули прямо на пороге галереи.
— А я хочу, чтобы вы наконец приняли: меня годами делали слабой именно потому, что без меня кому-то удобнее.
Тишина.
На этот раз он не возразил сразу.
Потому что сам только что видел, на что откликается дверь.
И видел, что именно мой всплеск эту маску сорвал.
Новый взгляд
Пока мы спорили, я вдруг поймала на себе взгляд Вольфа.
Не вмешивающийся.
Не снисходительный.
Совсем другой.
В нем не было жалости.
Не было восхищения ради красоты момента.
Не было мужского удовольствия от “опасной женщины”.
Только очень ясное понимание: то, что во мне просыпается, — серьезно.
И, возможно, именно потому этот взгляд ударил так сильно.
Он смотрел не на жертву.
Не на хозяйку дома.
Не на красивую проблему.
На человека, который может быть оружием.
И это было почти пугающе интимно.
Гораздо интимнее любого прикосновения.
Я отвела глаза первой.
Слишком много для одного коридора.
Слишком много правды сразу.
Первый вывод
Таллен и мастер Орвин прибыли через четверть часа. Потом пришли еще люди. Коридор оживился, замелькали лампы, ключи, инструменты, магические пластины. Арден взял все под свой прямой контроль, и это сразу изменило ритм пространства.
Теперь никто не шептался.
Все действовали.
Перед тем как началось вскрытие, Таллен подошел ко мне, внимательно посмотрел в лицо и произнес:
— Первый настоящий всплеск. Неплохо.
— Неплохо? — переспросила я. — Меня чуть не размазало о стену.
— Но не размазало, — сухо сказал он. — А главное — вы не ударили вслепую. Вы сорвали маску. Для первого раза очень достойно.
Я невольно усмехнулась.
— Вы умеете хвалить так, что хочется немедленно вручить вам цветы.
— Не увлекайтесь. От цветов у меня чихание.
Он отошел к двери.
А я осталась в стороне, наблюдая.
Арден отдавал распоряжения.
Вольф расставлял людей.
Таллен и Орвин снимали слои защиты один за другим.
Мира стояла рядом так тихо, будто боялась пошевелиться и все испортить.
И среди всего этого внезапно стало очень ясно одно:
мой первый всплеск силы не просто доказал, что дар жив.
Он изменил расстановку ролей.
Теперь нельзя было вернуть меня обратно в образ удобной больной жены.
Нельзя было снова списать мои слова на истерику.
Нельзя было так легко убрать меня от правды, которую я начала чувствовать сама.
И именно поэтому впереди будет еще опаснее.
Потому что если раньше меня гасили как возможную проблему, то теперь я стала подтвержденной угрозой для тех, кто строил этот заговор.
Я медленно сжала пальцы на холодном серебре браслета.
И вдруг, сквозь усталость, откат и дрожь, почувствовала не страх.
Предвкушение.
Глава 16. Слишком поздний интерес
Вскрытие северной галереи затянулось до глубокой ночи.
Я не вошла внутрь.
Не потому, что сдалась. И не потому, что Арден сумел надавить достаточно сильно. Просто после первого всплеска силы Таллен почти силой усадил меня в кресло у стены и таким тоном сообщил, что если я “собираюсь умереть от упрямства, то хотя бы не раньше, чем научусь приносить делу реальную пользу”, что спорить стало бессмысленно.
Поэтому я осталась снаружи.
Сидела, куталась в шерстяную накидку, пила воду, которую каждые двадцать минут приносила Мира, и слушала, как за дверью снимают слой за слоем чужую ложь.
Иногда оттуда доносились короткие фразы.
“Еще одна маска”.
“Здесь явно переделывали схему”.
“Эта связка вообще не должна быть здесь”.
“Осторожно с пластиной”.
Один раз раздался такой резкий металлический звон, что я невольно вцепилась в подлокотник кресла.
Вольф сразу обернулся.
Даже через весь коридор заметил.
И коротко кивнул — не успокаивая, не уговаривая, а просто давая понять: я вижу, что ты здесь.
Надо же, какая опасная роскошь — быть замеченной без требования немедленно стать удобнее.
Ближе к полуночи меня все же отправили в покои.
Не попросили.
Не уговорили.
Именно отправили.
Сначала Таллен сухо заявил, что у меня дрожат пальцы и глаза “как у человека, который слишком долго пытался держаться на злости, а злость — плохая замена нормальному отдыху”. Потом Арден, выслушав его, подошел ко мне и сказал:
— Вы идете спать.
Не вопрос.
Не просьба.
Старые интонации, от которых я мгновенно ощетинилась.
— Как мило. Дом все-таки решил вернуть мне привычную роль.
— Эвелина, — произнес он тише, — вы едва стоите.
— И все же стою.
— Пока.
Я медленно поднялась из кресла, не отводя взгляда.
— Это поразительно, милорд. Стоило мне чуть не вскрыть половину вашей лжи одним всплеском силы, как вы внезапно заметили, что я человек из плоти и крови.
Он выдержал паузу.
Достаточно долгую, чтобы я уже приготовилась к жесткому ответу.
Но сказал он другое:
— Да.
Всего одно слово.
И от него стало не легче.
Наоборот.
Потому что честное “да” иногда бьет сильнее любого оправдания.
