Попаданка с секретом. Заноза для его сиятельства (СИ) - Алиса Шалье

​Затем пришел черед основного зала. Лавка выглядела жалко. Гретта, моя помощница, видимо, старалась поддерживать здесь подобие порядка, но без хозяйской руки «Зеленая склянка» начала умирать. Я взяла веник и начала мести. Пыль поднималась столбом, забивая легкие, оседая на моих волосах и одежде. В замке я бы поморщилась, здесь же я приветствовала эту пыль как старого друга.

​Я методично перебирала запасы.

— Ромашка — в труху. Мята — выветрилась. Корень аира — съеден долгоносиком, — бормотала я, безжалостно выбрасывая в мусорную корзину то, что когда-то было ценными ингредиентами.

​Постепенно, слой за слоем, я счищала с лавки налет забвения. Я отмыла прилавки до скрипа, используя слабый раствор уксуса и магию очищения, от которой кончики пальцев приятно покалывало. Я расставила свои инструменты: весы — в центр, медный котел — на специальную подставку у печи, тетрадь — на конторку.

​К полудню лавка преобразилась. Она всё еще была бедной и пустой, но в ней снова появился дух алхимии. Я заварила себе крепкий отвар из остатков шиповника, найденного в герметичной банке, и села на табурет у окна.

​Вид на городскую площадь был непривычным. Мимо проходили люди в простых одеждах, катились телеги, лаяли собаки. Никаких гвардейцев в синих плащах, никаких реверансов. Я была здесь никем — просто одинокой женщиной в старом доме.

​Мысль о Нормане кольнула под ребра. Ищет ли он меня? Зол ли он? Или, быть может, испытал облегчение, избавившись от «неудобной» жены? Внутри всё еще саднило от его слов про «детскую игрушку». Я посмотрела на свой котел. В его начищенных боках отражалось пламя печи. Это не игрушка. Это моя сила, мой голос, мой способ говорить с этим миром.

​Я достала из сундука последний мешочек с золотом, который пообещала вернуть, и выложила его на стол. Этого хватит на закупку свежих трав у оптовиков и на оплату аренды на три месяца вперед. Я должна была доказать — в первую очередь самой себе, — что Элара может стоять на ногах без подпорки в виде княжеского титула.

​Вечером, когда солнце начало садиться, окрашивая снег в нежно-розовый цвет, я перевернула табличку на двери. Теперь на ней значилось: «ОТКРЫТО».

​Я понимала, что завтра город заговорит. Слухи о сбежавшей Княгине разлетятся быстрее, чем весенний ветер. Но глядя на то, как уютно светится лампа в прибранном зале, я впервые за долгое время почувствовала, что мои легкие наконец-то начали расправляться. Порядок был восстановлен. Но это был мой порядок — живой, пахнущий пеплом и надеждой.

Тишина за дверью

Утро началось не с колокольного звона замка, а с робкого стука в дверь. Я еще не успела допить свой пустой кипяток, как на пороге возникла вдова Марта, чья лавка через две улицы славилась самыми черствыми кренделями и самой доброй душой. Она замерла, глядя на меня — в простом шерстяном платье, с волосами, забранными в тугой узел, без единого бриллианта.

​— Госпожа Элара... — прошептала она, прижимая руки к груди. — Сплетницы на рынке баяли, что вы вернулись, да я не верила. Думала, куда ж вам от таких палат-то в нашу сырость...

​— Палаты не греют душу, Марта, — я натянуто улыбнулась и жестом пригласила ее войти. — Проходите. Чем могу помочь?

​К полудню у дверей моей лавки уже стояла очередь. Город принял меня с той простотой, на которую не был способен замок. Для них я снова стала «своей ведьмой», той самой Эларой, которая не спрашивала родословную перед тем, как дать капли от кашля. Люди заходили, оглядывались на пустые полки, качали головами и оставляли кто мелкую монету, кто мешочек с сушеной малиной, кто просто доброе слово.

​— Нам без вас лихо было, — ворчал старый кузнец Ганс, принимая из моих рук мазь для натруженных суставов. — В замковой аптеке мази дорогие, пахнут цветами, а толку — пшик. А ваши-то жгутся, зато на утро как новенький.

​Я работала до изнеможения. Растирала коренья в ступке, пока мышцы не начинали дрожать, смешивала составы, шептала заклинания Жизни над каждым флаконом. Это был мой триумф. Я доказывала Норману, доказывала Совету, что я — самостоятельная единица. Моя магия лилась рекой, флаконы на полках начали заполняться изумрудными, янтарными и рубиновыми жидкостями. Лавка оживала, наполнялась привычным гулом и теплом человеческой благодарности.

​Но когда за последним посетителем закрывалась дверь и на город опускались сумерки, триумф сменялся оглушительной пустотой.

​Я закрывала лавку на засов и поднималась на второй этаж, где в крошечной спальне стояла узкая кровать. Здесь не было камина, только маленькая грелка в ногах. Я ложилась в темноте, слушая, как воет ветер в печной трубе, и невольно прислушивалась к шагам на лестнице — тем самым тяжелым, уверенным шагам, которые я знала наизусть.

​Но шагов не было.

​По ночам холод становился осязаемым. Магия Жизни была сильна в творчестве, но она не могла заменить человеческое тепло. Я вспоминала, как Норман обнимал меня со спины, когда я замерзала у окна в замке. Вспоминала, как его лед странным образом не обжигал, а дарил покой. Теперь же моё «долгожданное одиночество» оборачивалось пыткой.

​— Ты сама этого хотела, — шептала я в подушку, сворачиваясь клубком. — Свобода пахнет полынью и горьким медом.

​Я злилась на него. Злилась, что он не приехал в первый же день, не разнес дверь, не потребовал меня назад. Моя гордость требовала извинений, но сердце предательски искало его отражение в каждом случайном прохожем на площади. Я смотрела на свои руки — они снова были в пятнах от сока трав, ногти обломаны, кожа пахла дегтем. Я была собой. Но, как оказалось, «быть собой» без него — это как варить эликсир без основы. Вроде всё правильно, но магической искры не хватает.

​Один раз, выглянув в окно, я увидела на горизонте шпили замка, подсвеченные луной. Он выглядел как неприступная ледяная корона. Там, в тепле и роскоши, жил человек, который назвал мою жизнь «игрушкой». Я стиснула зубы и задернула шторы.

​Пусть думает, что я сломаюсь от холода и нищеты. Пусть ждет, что я приползу назад, каясь в своем непослушании. Я выстою. Даже если мне придется превратиться в ледышку в этой постели, я