Невеста с придурью. - Людмила Вовченко

— Опять думали?

Анна посмотрела на неё.

— У тебя что, новое развлечение — следить за моими мыслями?

Алис пожала плечом.

— Нет. Просто когда вы думаете, у вас лицо такое, будто вы сейчас весь дом переставите по-новому.

— Пока только половину.

Алис тихо фыркнула.

Теперь, когда между ними не было прежней колючей настороженности, в девчонке стала заметнее молодость. Не только худоба и быстрые руки, но и то, как легко у неё менялось лицо: то угрюмое, то лукавое, то почти детское. Она, видно, и сама не ожидала, что однажды будет болтать с госпожой как с живым человеком, а не как с бедствием в юбке.

— Матильда уже не горит, — сказала Алис тише. — Я заходила. Спит ещё.

У Анны внутри сразу стало легче.

— Хорошо.

— Ещё кашляет.

— Это не за один день проходит.

— Я знаю. — Алис помедлила. — Но она вчера впервые ела без слёз.

Анна ничего не ответила. Только подошла к очагу и протянула руки к теплу.

Потом вошла Беатриса.

И сразу стало понятно: сегодня день будет тяжёлым.

Не потому, что хозяйка была в дурном настроении — напротив, слишком собранной, слишком деловой. На ней было тёмное платье поплотнее обычного, меховой жилет, поверх — старый, но хороший шерстяной плат с узором по краю. Волосы убраны туже, чем всегда. Лицо умыто до холодной свежести. Она уже держала в руках связку ключей, мешочек и два свёртка пергамента.

— После завтрака спускаемся в нижний двор, — сказала она вместо приветствия.

Анна подняла глаза.

— Зачем?

— Поговорить с дубильщиками. Посмотреть остатки кожи. И выяснить, не ты ли вчера свела с ума обоих моих работников.

— Они выглядели почти счастливыми.

— Это и пугает.

Жеро, как назло, ввалился в горницу в ту же минуту и радостно подтвердил:

— Счастья не обещаю, а вот работать теперь правда удобнее.

— Ты меня разочаровываешь, — сухо сказала Беатриса. — Я надеялась, что хотя бы ты будешь упираться до последнего.

— Я и упирался. Пока не понял, что она права.

— Вот видишь, — невозмутимо сказала Анна, садясь за стол. — Даже чудеса случаются.

— Не привыкайте, госпожа, — сказал Жеро. — Я всё ещё считаю, что вы нас загоните.

— Если только к хорошей работе.

— Это и есть самое страшное.

Мартен, вошедший следом, молча сел за стол, но у него на лице было то редкое выражение, которое у спокойных мужчин появляется, когда они уже приняли решение и спорить больше не видят смысла.

Он ел, не торопясь, и один раз только сказал:

— Если кожа меньше портиться будет, к зиме это всем впрок.

Беатриса посмотрела сначала на него, потом на Анну.

— Значит, сегодня и поговорим.

Анна взяла ложку, но внутри у неё вдруг тихо качнулось.

Вот оно.

Не просто стены. Не только подушки. Не ребёнок. Теперь — дело. Настоящее. То, что может изменить не только тепло в комнатах, но и деньги в сундуке, и уважение в доме, и то, как её будут видеть, когда Рено вернётся.

Мысль о Рено пришла неожиданно чётко и с какой-то новой тяжестью.

Не потому, что она мечтала.

Не потому, что боялась.

А потому, что вдруг слишком ясно поняла: когда он войдёт в этот двор, он увидит всё сразу. И стены. И мастерскую. И ребёнка. И порядок. И её.

А значит, лучше, чтобы к тому времени ей было что показать, кроме длинного языка и счастливой случайности.

После завтрака они втроём — Беатриса, Анна и Мартен — пошли в нижний двор. Жеро уже был там. День стоял холодный, но светлый. Солнце било по мокрым доскам, по чёрным чанам, по шкурам, которые теперь висели выше и ровнее, чем раньше. Под навесом и впрямь стало легче дышать. Не чище — до этого было далеко, — но понятнее. Инструменты лежали не грудой, а по местам. Полосы кожи не валялись у земли. Даже лужа у входа стала меньше, потому что вчера Жеро с Мартеном, бурча и ругаясь, кинули туда старые доски.

— Вот, — не без гордости сказал Жеро, ткнув сапогом в настил. — Теперь грязь хотя бы знает, где ей лежать.

— Удивительно, — ответила Анна. — Ещё вчера вы говорили, что всё это лишнее.

— Я и сейчас так говорю. Просто лишнее, как оказалось, удобнее.

Мартен усмехнулся в бороду.

Беатриса ничего не сказала. Она медленно прошла вдоль навеса, трогая взглядом всё: крюки, жерди, кожу, доски, ящики. Не так, как праздная женщина, которую решили впечатлить. Так смотрят люди, у которых в голове сразу переводится всё увиденное в пользу, затраты и потери.

У одного из чанoв стоял старый дубильщик — Гуго, сухой, как вымоченный корень, с плечами, въевшимися в вечную работу, и лицом, которое больше времени провело на ветру, чем в тепле. Он поклонился Беатрисе, потом посмотрел на Анну не без любопытства.

— Это она, что ли? — спросил он, не понижая голоса.

— Я, — ответила Анна раньше Беатрисы. — Можешь перекреститься.

— Я и так уже понял, что что-то неладно, — буркнул старик. — Ребята тут вчера полдня ворчали, а к вечеру ходили довольные, как после хорошего торга.

— Значит, день был не зря, — сказала Беатриса. — Показывай остатки.

Остатков было больше, чем хотелось.

В отдельном углу навеса лежали куски кожи, слишком жёсткие, неровно высушенные, с перекошенной кромкой, с пятнами, с местами испорченным верхом. Не совсем брак — но и не то, что легко продать за добрую цену.

Анна смотрела, и внутри у неё всё сжималось.

Потеря.

Труд.