Алинкин цветочек - Юлия Серьга

---

В воскресенье мы пришли на базар затемно. Домна заняла своё место в травяном ряду, а я пошла к хозяйственным лавкам, туда, где обычно торговал Игнат. Место оказалось на самой границе между пищевыми и хозяйственными рядами. С одной стороны — короба с гвоздями, топоры, серпы. С другой — рыба, мясо, репа.

Я разложила ложки на чистой тряпице, села на лавку, опустила голову. Ждала.

Народ потянулся не сразу. Сначала пришли торговцы, расставили свои товары, задымили самовары. Потом потянулись покупатели. Я смотрела на проходящих, старалась не глазеть по сторонам, но краем уха слышала, как переговариваются соседи.

И тут набежали мальчишки. Те самые, что когда-то кидались в меня песком. Трое, а может, четверо, чумазые, в дырявых замызганных тулупчиках.

— Гляньте, гляньте! — заорал старший. — Акула-дура торгует!

— За певуна замуж вышла, да и убила его! — подхватил другой. — Заморозила мужика!

Я вжала голову в плечи, сжала руки в рукавах тулупа. Ложки лежали передо мной ровным рядком. Я смотрела на них, стараясь не слушать.

— Эй, дура! Сколько за ложку?

— Поди, денег не считает, всё равно дура!

Они хохотали, тыкали пальцами, топтались вокруг. Я переживала за ложки, потом подняла глаза, посмотрела на их лица — детские, злые, перекошенные гневом и чувством собственного превосходства. В теплых вязаных шапчонках, в латаных валенках. Откуда в маленьких человечках столько жестокости?

К мальчишкам стали оборачиваться взрослые. Кто-то усмехнулся, кто-то покачал головой. Но народ подходил. Сначала из любопытства, потом — смотреть на меня и ложки.

— А ну брысь, окаянные! — рявкнул какой-то мужик из соседнего ряда, и мальчишки с визгом разбежались.

Мужик подошёл, взял ложку, повертел.

— Игнатова? — спросил.

Я кивнула.

— Цена?

Я подняла три пальца. Домна велела просить три копейки, Игнат брал две.

— Дорого, — сказал мужик, но ложку не положил.

Я изобразила самое смиренное выражение лица, затем опустила голову. Мужик хмыкнул, бросил монету.

— Ладно, бери. Памяти Игната.

Я поклонилась. Дальше пошло легче. Люди подходили, брали ложки, смотрели, торговались. Я держала цену, уступала только копейку, если брали две. К обеду все пять ложек разошлись.

В кошельке зазвенело. Я пересчитала: двенадцать копеек. Домна велела купить снеди на неделю, остальное отдать ей на чёрный день.

Я огляделась. В соседнем ряду, в рыбном, сидел торговец. Я его виидела один раз — когда пасла гусей у речки, он проезжал мимо с телегой, полной рыбы. Высокий, плечистый, с чёрной бородой, глаза светлые, очень внимательные. Я подошла к его прилавку.

Рыба лежала рядами — свежая, серебристая, пахла рекой. Караси, плотва, пара щук.

— Что надо? — спросил он, глядя на меня.

Я показала на плотву, потом подняла два пальца.

— Две штуки?

Я кивнула. Он взвесил, завернул в тряпицу. Я протянула монеты. И тут он замер, глядя мне в лицо.

— Постой, — сказал он. — Ты не из усадьбы ли Заплатиных? Не Ольга ли тебя зовут? Выросла то как!

Я замотала головой, отступила на шаг.

— Нет? — он нахмурился. — А очень похожа. Глаза, черты лица очень своеобразные... Ты точно не оттуда?

Я молчала, опустив голову. Сердце заколотилось. Вдруг из-за спин вынырнула Домна — как всегда, неожиданно, будто из-под земли.

25

Я молчала, опустив голову. Сердце заколотилось. Вдруг из-за спин вынырнула Домна — как всегда, неожиданно, будто из-под земли.

— Её Акулиной зовут, — сказала она спокойно. — Сирота она, из нашей деревни. Ни в каких усадьбах не бывала.

Торговец посмотрел на неё, потом на меня. Глаза у него были странные — как будто знают больше, чем видят.

— Акулина, говоришь, — протянул он. — А я Тимофей Павлович. Рыбой торгую. — Он наклонился ближе, понизил голос. — Я из знатных, хоть и торгую. И магия у меня есть — вижу сквозь морок.

Домна напряглась, но виду не подала.

— Что вы видите? — спросила она ровно.

— Темноволосую, — сказал Тимофей Павлович, не сводя с меня глаз. — Черноглазую. Не здешнюю. Турчанку, может, или черкешенку. И одета не так, и держится иначе. Под этой личиной — другая.

У меня подкосились ноги. Я ухватилась за край стола. Домна шагнула вперёд, заслоняя меня.

— Всё это домыслы, — сказала она твёрдо. — Девка немая, сирота, больная и из бедной семьи. Никакой магии тут нет.

Тимофей Павлович усмехнулся.

— Как скажешь, знахарка. — Он отступил, взялся за свой товар. — Но я своё вижу.

Он кивнул нам и отвернулся к другому покупателю.

Домна схватила меня за рукав, увлекла прочь. Мы отошли к травяному ряду, сели на лавку за её прилавком. Я дрожала, руки не слушались.

— Он ме-ня пу-гает, — прошептала я.

— Да ничего он не знает, — отрезала Домна, но голос у неё тоже дрожал. — Видит что-то, а понять не может. Морок, говорит. Может, и правда морок.

— Я не Аку-лина?— вырвалось у меня. — Я не... Я не знаю, кто я.

Домна обняла меня, прижала к себе.

— Ты Акулина, — сказала она твёрдо. — Та, кого я знаю. Та, кто пьёт мои отвары и учится говорить. А что там этот купец видит — его дело. Ты не бойся.

Я уткнулась ей в плечо, пыталась успокоиться. В голове шумело. Турчанка? Черкешенка? Кто такая эта сирота Акулина? Откуда он её знает?

— Пойдём домой, — сказала Домна. — На сегодня хватит.

Она быстро собрала травы, я подхватила рыбу. Мы пошли по базару, не оглядываясь. Я чувствовала спиной, что Тимофей Павлович смотрит нам вслед.

---

Рыбу мы принесли домой, и я долго сидела над ней, раздумывая. Домна хлопотала у печи, поглядывала на меня.

— Чего задумалась? — спросила она. — Уху сварим, на ужин хватит и коту достанется.

Я покачала головой. Слова давались с трудом, но я решилась объяснить.

— За-коп-тить, — выговорила я. — Про-дать до-ро-же.

Домна удивилась.

— Коптить? Я не умею. Никогда не пробовала. У нас в деревне так не делают.

Я закивала. Я-то знала. В училище на повара нам рассказывали про копчение. И про