Ленинградцы - Владарг Дельсат
Карета останавливается, нам пора идти. Всё, сейчас надо эти мысли выбросить из головы, а взамен внимательно смотреть по сторонам, потому что мне тут ещё учиться, и совсем скоро. Нужно хотя бы прикинуть, смогу ли я подружиться с другими школьниками.
Царевна Милалика с мужем идут вперёд, за ней пристраиваются другие члены семьи, так и не ставшей нашей. Всё, стоп, не думать! Нельзя об этом думать, сейчас у меня другие совсем задачи. Ребёнок я на самом деле, против физиологии не попрёшь, а ребёнку очень нужны мама и папа, да и семья, потому и грустно мне стало. Чужие мы тут с Алёнкой, но она старается… Хотя Алёнке проще — у неё есть папа, вот у её папы никого, кроме неё.
Бальный зал почти точная копия того, что… во дворце. Чуть не подумал «у нас». Не понимаю, что со мной сегодня, надо брать себя в руки. Ну-ка, доктор Нефёдов, взял себя в руки! Алёнка важно идёт рядом, улыбаясь, а глаза у неё погрустневшие, всё понимает доченька…
Я устраиваю её за столом, где напитки, еда всякая, а сам оглядываюсь, чтобы увидеть — царевна Милалика готовится произносить речь. Надо к ней хотя бы лицом повернуться, что ли, а то невежливо будет. Грустно улыбнувшись, я разворачиваюсь, но в этот самый момент слышу очень удивлённый голос.
— Гришка? Нефёдов! Ты? — доносится до меня явно поражённый девичий голос.
Я не знаю этого голоса, но интонации… Поворачиваюсь, вижу девочку, моих примерно нынешних годков. Нет, я не знаю её, но, вглядевшись в глаза, вижу там узнавание, и сам вдруг понимаю, где видел такое выражение глаз, такую мимику, такой взгляд. В этот самый миг затопившего меня горячей волной понимания для меня будто исчезает весь зал, да и все люди, остаётся только эта девочка. Пусть я никогда не видел её раньше, но я знаю её. И я делаю шаг.
Кажется, я иду даже не через пространство, а сквозь время, с каждым шагом приближаясь к ней. Никого и ничего не существует сейчас для меня — только эти совершенно волшебные глаза. И сама девочка, кажется, делает шаг ко мне, за мгновение всего становясь ближе. Я делаю шаг.
Я могу не знать этого лица, но эти глаза, интонации голоса, мимику не узнать просто не могу. Так умела только одна девушка на всём свете, девушка, которая погибла раньше, чем я сумел побороть свою робость. Но ведь я тоже погиб, так, возможно, и она здесь? Я ещё задаю себе глупые вопросы, а внутри меня тёплым игривым зверем живёт какое-то ощущение, подталкивая меня к ней. И я делаю ещё один шаг, обнимая её, как могу, крепко, чтобы больше никогда не терять…
— Гриша… живой… — шепчет моя Катенька, потому что никем другим она быть не может.
— Катенька… родная… — вторю я ей, а вокруг нас тишина, будто мы стоим совершенно одни почти посередине огромного бального зала.
Мы стоим в объятиях друг друга, а я чувствую себя совершенно счастливым, ведь мне подарили чудо. Мне вернули ту, без которой даже дышать невозможно. Как мог я без неё жить? Как посмел?
* * *
Подбежавшую ко мне Алёнку я замечаю не сразу, но заметив, с трудом расцепляюсь с Катей, держа её, впрочем, за руку, чтобы она не исчезла. И тут же Алёнка, глядя на нас своими волшебными глазами, спрашивает:
— Папочка, а кто это? — в глазах её такая надежда, что увидевшая это Катя тихо всхлипывает.
— Это Катя, — со всей нежностью, на которую способен, отвечаю я и осекаюсь. А вдруг Катя против будет того, что я сказать хочу?
— Ка-атя… — тянет Алёнка, а затем дёргает нас обоих за одежду.
Я понимаю, что хочет доченька, поэтому присаживаюсь на корточки, но и Катя тоже рядом, также почему-то моментально поняв, что желает Алёнка. Наши глаза сейчас примерно на одном уровне, а я недоумеваю — что задумала доченька?
— А ты будешь мне мамой? — очень серьёзно спрашивает Катю Алёнка, и у меня сердце на миг замирает.
— Я буду тебе мамой, — подтверждает Катенька, лишь на мгновение взглянув мне в глаза, а Алёнка молча бросается к ней, обнимая за шею. Я же заключаю в объятия их обеих.
— Я люблю тебя, Катя, — тихо говорю я ей, бережно прижимая к себе теперь уже точно моих девочек. — Только после смерти понял…
— Как и я, — тихо хихикает она, обнимая млеющую в её руках Алёнку. — Я люблю тебя, Гриша, класса с девятого, по-моему.
И я понимаю, что совершенно, абсолютно счастлив. Мы поднимаемся на ноги, Катя же, едва слышно охнув, берёт на руки тяжёлую для неё Алёнку, двинувшись обратно к стульям. В зале нарастает шум, но к нам никто не подходит. Тут Катя усаживается и, помявшись немного, спрашивает:
— А твои… опекуны возражать не будут? — она действительно боится этого, как будто не знает… А может, и не знает.
— Не будут, Катенька, — качаю я головой. — Они у меня временные, так что здесь я всё ещё сирота. Но даже если бы и не был, всё равно никогда не отнял бы у тебя маму.
Катя улыбается так солнечно-солнечно, прижимаясь ко мне вместе с мгновенно, я же вижу, принявшей её Алёнкой. И так мы сидим, хотя я слышу речь Милалики, какие-то разговоры вокруг, но это мне не важно — мне Катю вернули. Я даже поверить не могу в это чудо.
— Нашли друг друга, — слышу я голос Талиты. — Ну, совет да любовь.
— Спасибо, Талита, — благодарю я, не открывая глаз. — Что теперь будет?
— Не думай о том, Гриша, — просит она меня. — Любовь у вас истинная, как и положено, значит, взрослые всё решат. А хочешь, я с малышкой посижу, а вы потанцуете?
— Разрешишь? — интересуется Катя у Алёнки.
— Да, мамочка, — серьёзно кивает доченька. — Потанцуйте, что мы, зря так долго мучились?
— Танцевать нас учили, — объясняю я своей… любимой.
В этот самый момент поймавшая взгляд Талиты её бабушка трижды хлопает в ладоши, отчего звучит вальс. Тот самый, военный вальс, донесённый до нас чёрным зевом репродуктора. Катенька моя застывает
