Попала в книгу Главной злодейкой - Елена Звездная
Попыталась отодвинуться, хоть на миллиметр, чтобы не чувствовать, как его грудная клетка поднимается и опускается в такт моему сбитому дыханию.
Он тут же сжал крепче, до боли в ребрах.
— Лежи смирно, — прорычал мне в ухо, и горячее дыхание обожгло кожу. — Ты в моей постели, Лириэль. В моей власти. Здесь нет дверей, которые ты можешь открыть. Нет магии, которая тебе поможет. И нет никого, кто придет спасать твою честь.
Я замерла.
Осознание обрушилось на меня ледяной глыбой.
Я действительно проиграла. Все мои интриги, все попытки переписать сюжет, все это «спасение» Императора привели к одному — я лежу здесь, прижатая к телу чудовища, которое считает меня своей собственностью. И вся моя эльфийская кровь совершенно ничтожна перед его драконьей мощью. Моя воля сломлена его физическим превосходством.
Он может сделать со мной все, что угодно. Прямо сейчас. И никто во всем мире не посмел бы даже постучать в эту дверь.
— Вы… вы просто чудовище, — прошептала я, чувствуя, как горло сжимает спазм.
— Я Император, — ответил он равнодушно, уткнувшись носом в мои волосы и глубоко вдыхая мой аромат. — А ты — моя. Смирись с этим.
И это «смирись» стало последней каплей.
Из груди вырвался сдавленный, жалкий звук. Первый всхлип. За ним второй.
Я не хотела плакать перед ним.
Я хотела быть гордой, хотела быть сильной, как писала в тех глупых комментариях к книге. Но реальность оказалась страшнее любого романа.
Я заплакала.
И это были не красивые слезы героини. Это был отчаянный плач загнанного в угол существа, которое осознало, что клетка захлопнулась. Меня трясло. Слезы текли по щекам, мочили подушку. Я рыдала от бессилия, от унижения, от того, что его тяжелая рука на моей груди ощущалась как могильная плита, под которой я была похоронена заживо.
— Ты — моя, — произнес он.
В его голосе не было жалости. Только глубокое, темное удовлетворение.
Он не отпустил меня. Не отодвинулся. Наоборот — властно развернул к себе лицом и притянул мое сотрясающееся от рыданий тело еще ближе, вжимая в себя, словно впитывал мое отчаяние.
Его пальцы начали перебирать мои волосы — медленно, ритмично, пугающе ласково. Как хозяин гладит непокорную, но любимую зверушку, которую только что приручил огнем и железом, которую только что… сломал.
Его ладонь, огромная и горячая, легла мне на затылок, принуждая уткнуться лицом в изгиб его плеча.
— Плачь, — разрешил он шепотом. — Выплачь свою гордость. Выплачь свои надежды на побег. Оставь только реальность. Оставь только нас.
Он говорил тихо, почти вкрадчиво, но голос его вибрировал в моей груди, подавляя остатки воли. Он был везде. Его запах вытеснил собой кислород. Я пыталась отстраниться, но он лишь крепче сжал мою талию.
И я рыдала, уткнувшись лицом в его рубашку, задыхаясь от горя и его запаха, который теперь был повсюду. Я оплакивала себя. Оплакивала Эрмери. Оплакивала тот мир, в который, похоже, я никогда не вернусь.
А Император лежал рядом — спокойный, как монолит, — и ждал, пока мое сопротивление окончательно утонет в слезах. Он не спешил, не требовал и не брал большего. Он просто держал меня в своих стальных тисках, наслаждаясь моим абсолютным поражением. Его рука, успокаивающе блуждающая по моей спине, двигалась монотонно и безжалостно. И он молчал, не говоря более ни слова. Его молчание было громче любого приговора.
Потому что он прекрасно знал то, что я начинала только осознавать — утром я проснусь уже не собой.
Я проснусь его вещью.
* * *
Утреннее солнце еще не успело полностью разогнать тени, когда я ступила на мраморные плиты главной галереи, ведущей к Большому залу. Воздух здесь был неподвижен, словно само время замерло, предчувствуя финал. Галерея казалась бесконечной анфиладой из лазури и золота — высокие своды, расписанные под мерцающее ночное небо, отражались в идеально отполированном полу, создавая иллюзию прогулки среди звезд. Хрустальные люстры, подобные застывшим водопадам, ловили первые лучи света, рассыпая вокруг холодные искры.
Мое новое платье — тяжелый сапфировый бархат, расшитый серебром и усыпанный драгоценными камнями, что имитировали созвездия — при каждом шаге издавало глухой, зловещий шорох. Темно-синий плащ с глубоким капюшоном, украшенный вышивкой из жемчуга, казался живым воплощением ночи, окутавшей мои плечи и скрывший волосы и часть лица. В глазах застыли слезы, а сердце, казалось, больше вовсе не билось в груди, превратившись в ледяной камень.
Я не смотрела на тех, кто замер вдоль стен. Но замечала, как при моем приближении они один за другим склоняются в глубоком, почтительном поклоне, признавая мое новое, пугающее величие. За моей спиной безмолвно следовали Йоли и шестеро совершенно незнакомых мне фрейлин — новые тени в моей жизни. По бокам, чеканя шаг, шла стража. Их стальные доспехи блестели в свете магических огней, и они держали строй так жестко, что никто во всем этом огромном замке не смел приблизиться ко мне и на десять шагов.
Отныне я была не просто пленницей или «инструментом» — я была женщиной Императора, его живым триумфом и его полной победой. Каждая плита под моими ногами, каждый согнутый в поклоне придворный были свидетелями того, что старый мир рухнул, оставив меня одну в этой роскошной, сияющей пустоте. И эта почесть, это коленопреклоненное безмолвие придворных были лишь очередным слоем моей золотой клетки.
Но убивало даже не это…
Ночь, чудовищная ночь, в которую я, обессилев от рыданий, провалилась в беспамятство под утро… и впервые с момента появления в этом мире увидела сны.
Сны!
Мне снилось мое детство… точнее не мое, а этой несчастной Лириэль, чья жизнь стала трагедией и… моя теперь тоже. Снился отец — темноволосый мужчина, чем-то похожий на Эрмери, только уши другой формы и строение тела невесомее. И снился Эрмери… Тот день, когда я впервые вошла в этот проклятый дворец и увидела его — главу тайной стражи Императора. И я полюбила его. Именно его. Он и не взглянул на мелкую соплячку, притащенную вдовствующей императрицей, но я всегда смотрела на него, а потом… «Твой долг, Лириэль», «Только так мы можем его контролировать», «Я не сумела, но ты должна»…
Долг, долг, долг…
Долгие разговоры с тетушкой, она не любила меня, но она была гордостью моей человеческой семьи,
