Ненужная вторая жена Изумрудного дракона - Ангелина Сантос
— Перетянули вы что-то из дерева. Зря голыми руками полезли.
— Надо было в перчатках?
— Надо было вообще не лезть.
— Это мне уже говорили.
— И правильно говорили. Но раз вы всё равно полезли, ешьте. Там суп.
— Я не голодна.
— А я не спрашивала о ваших чувствах к супу.
Она поставила передо мной тарелку.
В супе плавали кусочки курицы, морковь, зелень и маленькие клёцки. Пахло так, что организм предал меня сразу.
— Вы жестокая женщина, Марта.
— Я практичная. Жестокой я стану, если вы оставите клёцки.
Я съела почти всё.
После отвара меня разморило. Сивка поправила подушку, Марта буркнула, чтобы я не вставала до утра, и обе вышли, оставив у камина свечу.
Уснуть не получилось.
В голове снова и снова вспыхивал маленький зелёный лист.
Он не давал покоя. Не как победа. Скорее как вопрос.
Почему оранжерея ответила мне? Потому что я пришла с ключом? Потому что Горошина меня впустил? Потому что Элиана сама хотела быть услышанной? Или потому, что Грейнхольм, как и все больные дома, тянулся к любым тёплым рукам, даже если эти руки не знали, смогут ли помочь?
Ближе к ночи в дверь постучали.
Я села, натянув плед на плечи.
— Войдите.
Дверь открылась.
На пороге стоял Рейнар.
Я почему-то сразу поняла: он не спал. Не переодевался. Только снял камзол и остался в тёмной рубашке, расстёгнутой у горла. Волосы чуть растрепались, под глазами залегли тени. В руке он держал что-то, завёрнутое в белую ткань.
— Вам нездоровится, — сказал он.
Не вопрос.
— В Грейнхольме новости ходят быстрее людей.
— Марта прислала мне отчёт.
— Марта прислала вам угрозу, что сварит меня в супе, если я умру?
Он посмотрел на меня.
И вдруг, едва заметно, устало усмехнулся.
Это было так неожиданно, что я едва не забыла, что сержусь.
— Почти, — сказал он. — Она написала: “Листья листьями, а девка горит”.
— Поэтично.
— Для Марты — почти нежно.
Он вошёл, закрыл дверь и остановился на расстоянии нескольких шагов. Будто комната принадлежала мне настолько, что даже он не хотел пересекать границу без разрешения.
Странно.
Приятно.
Опасно.
— Что у вас? — спросила я, кивнув на свёрток.
Рейнар посмотрел на ткань, словно сам вспомнил, зачем пришёл.
— Мазь. После контакта с сердцевинной магией могут болеть руки.
Я только теперь заметила, что пальцы действительно ноют. Под ногтями проступили едва заметные зелёные полоски, как следы травы.
— Вы сами принесли?
— Да.
— Не доверили Сивке?
— Это драконья мазь. Она обожгла бы её.
Он подошёл ближе и положил свёрток на столик.
— Нанесите перед сном.
— Спасибо.
Слово вышло тихим.
Он кивнул, но не ушёл.
Я ждала.
Он смотрел на камин.
Пламя вело себя подозрительно прилично.
— Лист остался, — сказал Рейнар.
У меня сжалось сердце.
— Не исчез?
— Нет.
— Это хорошо.
— Это опасно.
— У вас всё хорошее сначала опасно?
Он перевёл взгляд на меня.
— В моей жизни — да.
Слова прозвучали без жалости к себе. И оттого стало грустнее.
Я подалась вперёд, плед соскользнул с плеча.
— Рейнар, я видела её.
Он не спросил кого.
Лицо сразу закрылось.
— Нет.
— Да.
— Оранжерея показывает то, чего человек боится увидеть.
— Тогда почему она говорила о брате?
Его глаза резко потемнели.
— Что?
Вот теперь я поняла: он действительно не знал.
Или не хотел знать настолько упорно, что знание не могло пробиться.
— Она сказала: “Он не должен был прийти. Брат.”
Рейнар стоял неподвижно.
Только рука на спинке кресла сжалась так, что дерево тихо хрустнуло.
— Элиана была близка с Дарреном, — сказал он через паузу. — Он часто приезжал. После её смерти… он требовал расследования.
— И вы позволили?
— Да.
— Что он нашёл?
— Ничего. Пожар уничтожил следы.
Я не стала говорить, что пожары редко уничтожают только то, что удобно.
Он и сам это слышал в моей тишине.
— Даррен Сорель прибудет завтра, — сказал Рейнар.
Холод прошёл по спине.
— Завтра?
— Он уже был в пути, когда… — Рейнар замолчал. — Его пригласили на совет по поставкам южного зерна. Я не отменил визит.
— Красивый чужой, — прошептала я.
— Что?
— Горошина сказал, что придёт красивый чужой. С духами и гнилым серебром.
Рейнар смотрел на меня странно.
— Дух кладовой говорил с вами о Даррене?
— Он не назвал имени.
— Но вы решили, что это он?
— Пока в этом доме все странные предупреждения оказываются полезнее нормальных объяснений.
Он прошёлся по комнате. Один раз. Другой. Словно клетка была слишком мала для зверя под кожей.
— Вы будете держаться от него подальше.
Я закрыла глаза.
— Только не снова.
— Лиара.
— Рейнар. Вы можете не верить мне, но перестаньте разговаривать так, будто я табурет, который нужно переставить в безопасный угол.
— Даррен не табурет. Он опасен.
— Поэтому вы опять ничего мне не скажете?
— Я говорю: он опасен.
— Это не объяснение. Это табличка на двери.
Он остановился.
— Даррен любил сестру.
— И?
— Люди, которые любят мёртвых, иногда ненавидят живых за то, что те заняли воздух рядом.
Вот это я поняла.
Слишком хорошо.
— Я не занимала её воздух.
— Для него — заняли.
Я смотрела на него снизу вверх и вдруг увидела, как сильно он не хочет завтрашнего дня. Не из-за политики, не из-за зерна, не из-за приличий. Из-за того, что появление Даррена снова внесёт Элиану в комнаты не портретом, не шёпотом, а живым голосом человека, который имеет право скорбеть.
Право — и, возможно, причину лгать.
— Вы боитесь его? — спросила я.
Рейнар медленно повернул голову.
— Нет.
Ответ был слишком быстрым.
— Хорошо. Тогда чего?
Он усмехнулся без радости.
— Вашей привычки задавать вопросы при людях, которые умеют отвечать ядом.
— Я постараюсь не пить из его рук.
— Кто вам это сказал?
— Горошина.
— Мне начинает казаться, что в этом доме только я не получаю полезных советов от кладовой пыли.
— Попробуйте сахар.
На этот раз он почти улыбнулся.
Но улыбка тут же исчезла.
— Лиара, — сказал он тише. — Завтра будет неприятно.
— Мой брак начался с подмены у
