Гончар из Заречья - Анна Рогачева
Мир за стенами дома был для меня книгой на неизвестном языке. Я листала её вслепую, натыкаясь на понятные картинки: язык, названия и назначение повседневных вещей были мне понятны и знакомы. Но все остальное оставалось для меня тайной. - Какие здесь законы? - Какая история? Спросить было некого. Такие вопросы, как какой сейчас год, в какой стране мы живем, кто сейчас у власти, умею ли я читать и писать прозвучали бы здесь так же дико, как рев мотора в тишине XVII века. Я была Лелькой, и я должна была это знать. Моё незнание было похоже на дыру на потрёпанном платье, которую приходилось прикрывать каждым движением.
Но самый тёмный провал зиял не в знаниях о мире, а внутри маленького мальчика, который сейчас спал за перегородкой. От прошлого Лельки, от её жизни, в нём остались лишь обрывки, яркие, как витражные стекла, но не складывающиеся в общую картину. Бабушкины руки, пахнущие яблоками. Бабушкин сад. Но не было истории «а потом». Что случилось «потом»? Куда делся отец? Как они, мама с сыном, дошли до той черты, где голод чуть их не убил? Эти вопросы висели в тишине избы. И я не могла их задать. Он не помнил. Или не хотел помнить. Его память выдавала информацию кусочками, словно защищаясь - вот тебе солнечный зайчик из прошлого, лови, радуйся, но не лезь вглубь, там тьма.
На столе, под моими пальцами, тесто обретало форму - гладкий, упругий шар. В замешивании теста логика была простая. А вот логика жизни Лельки была сломана. И я боялась, что если попытаться склеить осколки, можно поранить того, кто их хранит.
Из-за перегородки послышалось сонное шуршание, потом топот босых ног. Ярик вынырнул из-за перегородки, взъерошенный, с тёплым ото сна личиком.
- Пахнет… - пробормотал он, ещё не совсем проснувшись. - Пахнет будущим хлебом, - уточнила я, ставя дежу в тёплое место у печи и накрывая холстиной. Он примостился на лавке, поджав ноги, смотрел, как я разгребаю угли и ставлю сковороду.- Мам, - сказал он вдруг, глядя на огонь, а не на меня. - А помнишь, у бабушки был самовар. Пузатый такой.
Ещё один осколок. - Красивый, наверное, был, - осторожно откликнулась я, бросая на сковородку кусочек сала. Оно зашипело, выбросив фонтанчик ароматного дыма. - Угу. И он всегда стоял на столе, такой толстый и блестящий. Ярик, рассказывая, раскинул руки так, словно пытался обнять бочку.Даже когда… - он замолчал, брови съехались к переносице с усилием вспомнить. Потом расслабился, сдаваясь. - Всегда.
«Даже когда…» Что? Когда стало трудно? Когда отец исчез? Стена. Всегда стена.Я налила на сковороду жидкое тесто. Оно зашипело, растекаясь ровным кругом.
- А папа… он чай из самовара любил? - спросила я, глядя не на него, а на формирующуюся лепёшку.Тишина затянулась. Я украдкой взглянула на него. Он сидел, обхватив колени, и смотрел в пустоту перед собой с таким потерянным выражением, что мне стало страшно.
- Не знаю, - наконец выдохнул он, и в его голосе была растерянность.- Я не помню, какой он… там, с чаем. Вообще… лицо плохо помню. Только голос.
Это было чтото новое и пугающее одновременно.Первая лепёшка была готова. Я сняла её, золотистую и дымящуюся, положила на доску.
- На, пробуй, только осторожно, горячо. Он взял, обжёгшись и смешно надувая щеки, подул на лепешку и откусил. И снова преобразился - просто мальчишка с вкусным завтраком. - А у тети Анфисы самовара нет, - констатировал он с полным ртом. - Она в котелке всё кипятит, как мы. - Эх, зато у неё яйца есть, - парировала я. - И нас с тобой она подкармливает. Он кивнул, уже уносясь мыслями к сегодняшним планам, наверняка связанным с Ванькой и тем ульем, который они никак не могли закончить.Я стояла у печи, переворачивая следующую лепёшку, и слушала, как он доедает. Мы были здесь, в этом доме. Мы были живы, сыты, и у меня была работа. И я понимала, что правда, если она мне и откроется, то придёт не расспросами. И, возможно, когда-нибудь у нас хватит сил её вынести. А пока что нужно было просто кормить ребёнка.
Пора ставить хлеб в печь, тесто подошло.
Глава 20
Закончив утренние домашние дела, я отправилась к гончарне, а Ярик сегодня остался у Анфисы.
