Дневник Дерека Драммона. История моей проклятой жизни - Кейтлин Эмилия Новак
Пока еще новые знакомые безошибочно определяют во мне англичанина, стоит мне только открыть рот, иногда – шотландца. В любом случае – уж точно не американца. Это меня забавляет. Каждый раз, когда кто-то с уверенностью спрашивает: «Вы, должно быть, из Лондона?» – я не могу сдержать легкой улыбки. И, честно говоря, в том, что мой американский все еще выдает мое прошлое, есть свой особый шарм.
Высший свет Нью-Йорка одевается ярко, даже вызывающе – как будто нарочито противопоставляя себя утонченной сдержанности Европы. Здесь любят блеск, золото, крупные узоры, драгоценности в волосах. В этом есть своя энергия – жажда заявить о себе, продемонстрировать силу. И я с интересом наблюдаю, как мода, наряду со всем остальным в этом городе, меняется с неимоверной скоростью. За последние два года стиль не просто эволюционировал – он метался, как пламя, стремясь вырваться из привычных рамок. И не только здесь. Таков дух времени. Я чувствую, как он несется вперед, не оглядываясь.
Да и в целом я должен отметить, что с наступлением нового века мир будто стряхнул с себя дремоту. Что-то глобально изменилось, ритм жизни ускорился, люди стали иначе думать, двигаться, говорить. Прогресс больше не идет – он бежит. Однако в Европе на это смотрят с подозрением. Там предпочитают вечное и устойчивое, почитают традиции, как святыни, и не торопятся расставаться с прошлым. Америка же, напротив, без малейшего сожаления рушит устои и строит свое будущее громко, дерзко, с размахом. Я наблюдаю за этим с живым интересом. Мне не свойственно бояться перемен. Я воспринимаю их как новые возможности. Мой ум, кажется, никогда не бывает в покое. Он все время ищет новые цели, смыслы, новые горизонты, к которым можно тянуться, лишь бы не пережевывать старое – горькие, отравленные воспоминания. Они как испорченная пища: стоит проглотить – и отравишься.
Светское общество Нью-Йорка открыло передо мной возможности, о которых я раньше не смел даже думать. Здесь все вращается вокруг фондовых бирж, и деньги не просто работают – они танцуют, бегут, исчезают и снова рождаются в безумных скачках цифр. Вклады, инвестиции, сделки – об этом говорят все, от юнцов до титанов финансовой индустрии.
И я, ведомый жаждой движения, начал учиться. Осторожно, шаг за шагом. Я пытался понять устройство всей этой сложной системы: так же, как когда-то в юности разбирал до последнего винтика старинные часы у себя в комнате в Касл Рэйвон, чтобы потом вновь собрать их, я разбирал и биржу – как механизм, где каждое движение имеет свой резон. Постепенно это новое дело полностью захватило меня, как когда-то в беззаботные дни в Эдинбурге меня увлекали любовные интриги и вечерние приключения. Только теперь моя страсть называлась иначе – финансы.
Я с жадностью погружался в изучение рынков, следил за котировками, читал газеты, слушал речи банкиров, обсуждал сделки. Все это наполняло меня азартом и энергией, которую, как мне казалось, я утратил навсегда. Вдохновение, настоящее, живое, снова вернулось ко мне. Я чувствовал себя полезным, влиятельным участником движения по главной жизненной магистрали, а не наблюдателем, стоящим на обочине.
Мое проклятие не исчезло, но впервые за многие годы я перестал о нем думать. В рамках отведенного мне времени – от заката до рассвета – я действовал. Когда же нужно было принимать решение днем – а я, по понятным причинам, не мог появиться, – я просто передавал инструкции. Недолго думая, я нашел поверенного по делам – молодого, проницательного и ловкого. Он не был болтлив, умел слушать, действовал быстро и не задавал лишних вопросов. Теперь он уверенно управляет моими делами при дневном свете, следуя указаниям без отклонений. Да, с помощником мне действительно повезло: он разбирается в деле почти так же хорошо, как и я, а иногда, признаюсь, даже лучше.
Так ночь за ночью, год за годом я обживал этот новый, чуждый мне когда-то мир. Среди биржевиков и финансистов, в сигарном дыму деловых клубов и на закулисных переговорах я получал не только знания, опыт, но и силу. И в конечном счете это помогло мне заработать не просто приличное состояние, а капитал, способный обеспечить несколько поколений. Но у меня нет потомков и не будет – наследовать его некому. Разумеется, приумножение капитала никогда не было моей конечной целью – что мне с ним делать? Однако азарт ох как кружил мне голову! И этот сладкий привкус риска, когда на кону – все, когда сердце бьется в такт колебаниям рынка и от одного решения выигрываешь или все рушится.
Это опьяняло, дарило забвение. Я чувствовал себя живым – игроком, человеком. И да, я сделал вывод: теряют, как правило, те, кто боится потерять. У меня же страха не было – ни капли, никогда. Ни в тот момент, когда я делал ставку, и ни в тот, когда весь рынок вздрагивал от очередной паники. Я был спокоен, как черная вода в безлунную ночь. Потому что все, что когда-либо было для меня по-настоящему ценным, я уже потерял. Там, в Шотландии, где холмы, укрытые вереском, хранят в себе слишком много тишины, где солнце – гость редкий, почти забытый, где волны с неумолимой настойчивостью разбиваются о серые скалы, как и моя судьба разбилась о то проклятие.
Лишенный страха, я приобрел многое. Я владел стольким, что однажды задался вопросом: а что теперь делать со всем этим? И купил просторный особняк с видом на Центральный парк. Его окна утопают в зелени весной и покрываются красивыми ледяными узорами, когда Нью-Йорк кутается в белое. Дом обслуживает безупречно воспитанная прислуга – те, кто научился не удивляться и не задавать вопросов. Они знают одно: хозяин появляется только вечером, остальное их не касается.
У меня есть все, чего можно только пожелать: статус, роскошь, изысканная еда, редкие вина, книги в кожаных переплетах, картины, привезенные с аукционов Европы. Все – кроме права быть человеком при свете дня. Но к этому, надо сказать, я привык и даже нашел в этом некое преимущество. Днем, когда вершители судеб считают, что могут вести закулисные переговоры без свидетелей, они не замечают ворона, который сидит где-то неподалеку – на подоконнике, на ветке у окна – и слышит все. Такие наблюдения дали больше, чем сотни страниц аналитических сводок. Я знал о событиях не по газетам – я был их невидимым свидетелем. Разговоры в клубах, перешептывания в тенистых аллеях, сделки, заключенные за кулисами основной сцены, – все это становилось частью
