Терновый венец для риага - Юлия Арниева
Мы стояли друг напротив друга посреди заснеженного двора, и между нами висело противоречие, которое, я подозревала, будет преследовать нас всю совместную жизнь: она думает о хлебе, он думает о мече, и оба правы, и ни один не может уступить, потому что от их правоты зависят живые люди.
— Половину железа на ворота, половину на хозяйство, — выговорила я наконец, сцепив руки за спиной. — Кузнец начнёт с петель и засовов, потом перейдёт к ножам.
Коннол помолчал, разглядывая меня тем прищуром, который я уже начинала узнавать и к которому ещё не решила, как относиться, — наклон головы, пауза, еле заметное движение губ, будто он пробует мои слова на вкус, прежде чем проглотить.
— Разумно.
— Ты удивлён? — вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык.
— Уже нет, — ответил он с той самой проклятой полуулыбкой.
Мы двинулись дальше, мимо кузницы, где уже грохотал молот, высекая из-под ударов снопы рыжих искр, мимо колодца, вокруг которого женщины, кряхтя и переругиваясь вполголоса, разбивали палками ледяную корку в вёдрах, мимо коптильни с её терпким, въедливым духом. Коннол расспрашивал, осведомляясь то о запасах зерна, то о сене для лошадей, то о том, откуда возят дрова, и выслушивал мои ответы, не перебивая, только лицо его мрачнело с каждой новой цифрой, тяжелея, как осеннее небо перед затяжным ненастьем.
Поднявшись на стену и окинув взглядом белую слепящую равнину, раскинувшуюся от подножия башни до самого горизонта, он остановился, опершись рукой о заснеженный камень бойницы, и произнёс тоном, в котором была сухая констатация очевидного:
— У тебя четверо дозорных, этого мало, нужно минимум восемь, посменно, и сигнальный огонь на южной башенке.
— У меня каждый человек на счету, — процедила я, чувствуя, как от его правоты, с которой невозможно было спорить, сводит скулы, — каждый, кого ставлю на стену, снят с охоты, или с рыбалки, или с ремонта.
— Знаю, — отозвался он негромко, продолжая смотреть вдаль, на тёмную полоску леса и серую ленту реки. — Потому дозоры возьмут мои наёмники, они обучены, им не надо объяснять, что такое смена караула, а твои люди останутся на хозяйстве, где от них больше проку.
Я посмотрела на него, щурясь от ветра, швырявшего в лицо снежную пыль, и до меня дошло с раздражающей, почти оскорбительной ясностью то, что я, видимо, уже понимала со вчерашнего вечера, но отказывалась признавать: мы дополняли друг друга, как две половинки расколотого щита — я знала, чем накормить, как растянуть последнее, где добыть соль и зерно, а он знал, как защитить всё это от тех, кто придёт отнимать, и порознь мы оба хромали, а вместе, может быть, дотянем до весны.
— Хорошо, — бросила я коротко, спускаясь со стены. — Дозоры твои.
К полудню, когда солнце наконец проглянуло сквозь рваные тучи и на крышах засверкали первые сосульки, случилось то, чего я ждала и боялась с самого утра.
Я была в кладовой с Бриджит, пересчитывая мешки с мукой и прикидывая, на сколько дней хватит того жалкого остатка, что ещё лежал на дне последней бочки, когда со двора долетел утробный гул, какой издаёт толпа мужчин, когда до драки остаётся один неосторожный жест, одно лишнее слово, одно неверное движение руки к поясу.
Выскочив на крыльцо, я увидела картину, от которой внутри всё разом похолодело: у дворового очага находились двое. Жилистый наёмник Коннола развалился на единственной лавке у самого огня, вытянув ноги и привалившись к стене с видом человека, которого отсюда не сдвинет и землетрясение, а напротив него, раздувая ноздри и побелев от злости, набычился мой широкоплечий Лоркан, что надрывался на ремонте крыши и с первого дня работал за двоих, не жалуясь и не прося поблажек.
— Я тут сидел, — цедил Лоркан сквозь стиснутые зубы, и в голосе его клокотало бешенство, сдерживаемое из последних сил. — Встал за водой, вернулся, а этот припёрся и расселся.
— Лавка ничья, — отозвался наёмник лениво, даже не удостоив его взглядом, с той нарочитой небрежностью, которой бывалые солдаты доводят до белого каления тех, кого не считают ровней. — Кто первый сел, тот и греется.
Вокруг уже стягивались люди: мои — за спиной Лоркана, молчаливой стенкой, со сжатыми кулаками и потемневшими лицами; наёмники — с другой стороны, переглядываясь с ленивым любопытством, как зрители на ярмарочном бою. Рыжий Кормак, как я заметила, уже положил ладонь на рукоять ножа за поясом, хотя на роже его играла ухмылка, будто всё происходящее было для него не более чем забавным представлением, за которое не жалко заплатить медяк.
Лоркан шагнул вперёд, и наёмник наконец соизволил поднять голову, и в глазах его блеснуло что-то стальное.
— Стоять, — рявкнула я.
И в ту же секунду, с другого конца двора, прогремел голос Коннола:
— Брэндан. На ноги.
Мы произнесли это одновременно, не сговариваясь, и оба спорщика замерли, будто их одновременно окатили ведром ледяной воды: Лоркан обернулся ко мне, опешив, наёмник вскочил с лавки и вытянулся перед Коннолом, и на весь двор легла тишина, в которой слышно было, как потрескивают поленья в очаге и где-то за конюшней фыркает лошадь.
— Лавок на всех не хватает, — проговорила я ровно, обводя взглядом толпу и останавливаясь на каждом лице ровно столько, чтобы человек почувствовал мой взгляд и опустил глаза. — Завтра плотники сколотят ещё. А пока греемся по очереди: сначала те, кто работает на стене, потом остальные. Касается всех.
Коннол кивнул, подтверждая мои слова, и, повернувшись к Лоркану, произнёс:
— Лавка твоя, садись, ты с утра брёвна ворочал.
Лоркан моргнул, совершенно сбитый с толку, потому что ожидал чего угодно — окрика, затрещины, приказа убираться, — но только не того, что чужой вождь, вместо того чтобы встать за своего, признает его правоту. Он неловко опустился на лавку, не зная, куда девать руки. Толпа тем временем начала расходиться, и я видела во взглядах своих людей робкую трещинку в стене вражды.
Глава 19
Вечер подкрался вместе с сумерками. Ветер, притихший было к полудню, снова взялся за своё, швыряя в ставни пригоршни снежной крупы, и башня погружалась в ту сонную тишину, какая бывает в доме, где все наконец улеглись и только угли в очагах ещё ворочаются, потрескивая.
