Нежеланная гувернантка снежного князя - Алекс Скай

— Нет, милорд. Я слишком хорошо это помню.

— И всё же место гувернантки — при детях, а не в споре родов.

— Именно поэтому я здесь. При детях.

Гайрен ударил ладонью по трости, которую держал скорее для важности, чем для опоры.

— Нельзя закрывать глаза на очевидное! Мальчик опасен.

Иней рванулся по полу.

Алиса обернулась.

Эйран стоял, не поднимая головы. Из-под тёмной чёлки виднелись только губы — белые, сжатые в тонкую линию. Мира тянулась к нему, но боялась коснуться. Гости отступали всё дальше, и это пустое пространство вокруг детей становилось страшнее любых обвинений.

Алиса медленно подошла к мальчику.

— Эйран.

Он не ответил.

— Посмотри на мою руку.

— Не могу, — прошептал он.

— Тогда слушай. Окна — это окна. Пол — это пол. Голоса — только голоса. Мира рядом. Я рядом.

— Они все смотрят.

— Да.

— Он сказал…

— Я слышала.

— Я не…

Голос сорвался.

— Я знаю.

— Не знаете.

— Не до конца. Но знаю, что ты не хотел.

Он поднял на неё глаза.

И вот тут Алиса впервые поняла, почему прежняя гувернантка могла испугаться его взгляда. Не потому, что в нём были мёртвые. Нет. Потому что в нём было слишком много живого ужаса, который взрослый человек не всегда выдержит, если не готов принять: ребёнок может смотреть так после слов, сказанных не им, а ему.

— Я не чудовище, — сказал Эйран почти беззвучно.

Алиса присела перед ним, прямо на холодный пол большого зала, в сером платье, на глазах у всего двора.

— Нет.

— Но оно выходит.

— Что?

— Холод.

— Тогда пусть выходит не на людей.

Он моргнул.

— Куда?

Алиса быстро оглянулась. У помоста стояла большая серебряная чаша с синим пламенем, рядом — пустая мраморная плита для приветственных даров. Пламя уже вытянулось в тонкую ледяную нить.

— В чашу, — сказала она. — Видишь огонь? Отдай холоду место. Не держи в себе всё.

— Я не умею.

— Я тоже не умею рисовать птиц. Но ты всё равно дал мне лист.

Мира всхлипнула и вдруг сказала:

— Эй, сделай ему крыло.

Эйран посмотрел на сестру.

— Кому?

— Холоду. Пусть улетит.

Гости молчали. Может, от страха. Может, от возмущения. Может, потому что впервые видели не «проявление», а ребёнка, который пытается справиться.

Алиса не двигалась.

— Медленно, — сказала она. — Не всё сразу.

Эйран разжал один кулак.

Иней на полу перестал ползти к гостям.

Разжал второй.

На серебряной чаше вспыхнули белые узоры. Синее пламя свернулось внутрь, как цветок на морозе, и над чашей поднялась маленькая прозрачная птица. Не настоящая. Не живая. Из холода и света. Неловкая, с кривым хвостом, удивительно похожая на тот первый рисунок Алисы, который Эйран вчера исправил.

Мира тихо сказала:

— Она страшненькая.

Эйран выдохнул.

И лёд на окнах треснул тонкими светлыми линиями, пропуская обратно дневной свет.

Кто-то из гостей перекрестил пальцы северным знаком. Кто-то отступил ещё на шаг. Но часть людей смотрела уже не с прежним ужасом. Удивлённо. Растерянно. Как будто в их удобной страшной истории появилась деталь, которую нельзя было сразу объяснить привычными словами.

Алиса поднялась.

Колени дрожали, но она заставила себя стоять ровно.

— Прошу прощения за нарушение порядка приёма, — сказала она, снова обращаясь к залу. — Наследнику и княжне нужно выйти.

— Под стражей, — резко сказал Гайрен.

— Нет, — произнёс Рэйнар.

Одно слово.

Зал снова замер.

Князь стоял у помоста, и теперь в нём не было ни вчерашней растерянности отца, ни утренней ледяной маски хозяина приёма. Он был опасно спокоен.

— Мои дети покинут зал со своей гувернанткой.

Савель чуть склонил голову.

— Ваша светлость, Совет может счесть это недостаточной мерой.

— Совет ещё не собрался.

— Но свидетели…

— Видели, как взрослый человек оскорбил семилетнего ребёнка, а ребёнок удержал дар, не причинив вреда никому в этом зале.

Гайрен покраснел.

— Я говорил ради безопасности рода.

— Тогда впредь выбирайте слова, которые не требуют защиты от вас самих.

По залу прошла волна шёпота.

Алиса смотрела на Рэйнара и впервые видела, как он встаёт не перед детьми, а за них. Не прячет. Не выводит стражей. Не называет случившееся особенностью. Он стоял один против гостей, Совета, Савеля, старых страхов — и не отводил взгляд.

Это не делало его мягким.

Но делало живым.

Мира тихо взяла Алису за руку.

Эйран стоял рядом, всё ещё бледный, но уже не пустой.

— Идите, — сказал Рэйнар, не глядя на Алису. — Я распоряжусь.

— Ваша светлость, — произнесла она.

Он всё-таки посмотрел.

На мгновение.

В его взгляде было слишком много: благодарность, приказ молчать, тревога, гнев на весь зал и, возможно, на неё тоже — за ложь, за смелость, за то, что она оказалась там, где он сам не успел.

Алиса увела детей.

Только за дверью большого зала Мира начала плакать.

Не громко. Без истерики. Просто слёзы пошли по лицу, и девочка прижимала к груди карман со стеклянной птицей, будто боялась, что её тоже отнимут за нарушение порядка.

Эйран стоял рядом и смотрел в пол.

— Я испортил, — сказал он.

— Нет, — ответила Алиса.

— Все видели.

— Все видели не только это.

— Что ещё?

Она присела перед ним в коридоре, где уже не было гостей, только стражник у дальнего окна и Марта, возникшая из бокового прохода с таким лицом, будто она весь приём простояла сердцем у закрытой двери.

— Они видели, как ты остановился.

Эйран молчал.

— И как ты сделал птицу, — прошептала Мира сквозь слёзы.

— Она была плохая.

— Зато улетела.

— Она не улетела. Она растаяла.

— Почти одно и то же.

Алиса протянула Мире платок. Девочка взяла, вытерла лицо и вдруг сердито сказала:

— Леди Эврина глупая.

Марта издала странный звук и тут же отвернулась к окну.

Алиса очень старалась не улыбнуться.

— Сегодня мы не обсуждаем леди Эврину.

— Почему?

— Потому что ты устанешь ещё больше.

— Тогда завтра?

— Завтра можно будет сказать, что она поступила недобро.

Мира подумала.

— А глупая?

— Это мы оставим для внутреннего пользования.

Эйран посмотрел на неё так, будто не был уверен, можно ли смеяться после того, как едва не заморозил большой зал. Потом