Между нами лёд - Лиана Райт
Всё в нём выглядело безупречно: воротник, манжеты, осанка, даже то, как точно он держал перо. Но в этой точности было что-то избыточное. Не человеческая собранность после плохой ночи. И не власть, которую он носил с той же естественностью, с какой другие носят хорошо сшитую одежду.
Нет. Это было то качество, которое я уже знала и всё равно ненавидела замечать: когда магии в нём становится слишком много, он не осыпается и не слабеет — он, наоборот, делается чище, резче, точнее. Будто из него по одному вычищают всё лишнее, включая самые обычные человеческие шероховатости.
— Вы плохо спали? — спросила я.
— Нет.
— Тогда вы либо врете, либо собираетесь сделать что-то, чего мне заранее не понравится.
Он поднял глаза.
Светлые, холодные, спокойные до странности.
— Удивительно, — сказал он. — Вы начинаете оскорблять меня уже в первой фразе дня.
— Это не оскорбление. Это наблюдение.
— И всё же ошибочное.
Я не села. Не подошла ближе.
Стояла и смотрела, как он снова опускает взгляд к бумагам и как пальцы движутся по странице чуть быстрее, чем нужно. Не нервно. Нервность я бы как раз поняла легче. Нет, это было похоже на другое: будто он уже сделал внутри себя шаг, на который я еще не получила права даже посмотреть.
У окна тикали часы. Внизу, в саду, кто-то шел по мокрой дорожке — я слышала скрип гравия сквозь приоткрытую форточку. День был серый, плотный, с низким небом и сырым светом, который делал комнату еще суше и строже.
— Что у вас сегодня? — спросила я.
— Работа.
— У вас всегда работа.
— Тогда вам следовало бы привыкнуть к ответу.
Он снова ответил слишком ровно.
Вот теперь тревога поднялась во мне уже ясно, без всякой попытки назвать её профессиональной осторожностью и успокоиться этим красивым словом.
Иногда человека выдаёт слабость. Иногда — боль. А иногда его выдаёт именно отсутствие всего обычного. Дарен в такие дни становился не хуже. Хуже становилось то, как идеально он держался.
Я подошла к столу и положила ладонь на край папки.
— Не сейчас — это на час, на день или на то время, за которое вы успеете сделать какую-нибудь очередную глупость под видом необходимости?
Он поднял взгляд на мою руку, потом на меня.
— Вы избалованы тем, что я слишком долго позволял вам называть мои решения глупостями.
— А вы избалованы тем, что до сих пор никто не называл их вовремя.
Пауза была короткой.
Потом он очень медленно накрыл папку ладонью, как если бы не хотел, чтобы я увидела не текст даже — сам факт его движения.
И в этот момент я окончательно поняла: сегодня всё началось ещё до моего прихода.
И если я сейчас ошибусь в тоне, он уйдёт в эту свою ледяную точность глубже, чем мне хотелось бы видеть.
К полудню он уже почти не нуждался в словах, чтобы раздражать меня.
Это, пожалуй, и было самым скверным.
Если бы Дарен в такие дни становился резче, вспыльчивее, заметно жестче, с ним было бы проще.
Враждебность — понятная вещь. Она хотя бы остаётся человеческой. Но чем дальше он уходил в этот свой опасный внутренний пик, тем чище делался снаружи. Безупречнее. Как будто сама магия забирала у него не силу, а право на обычную человеческую небрежность.
Он не спорил. Не язвил лишнего. Не пытался унизить меня тем ледяным остроумием, которое всегда держал под рукой для дурных дней. Наоборот. Он стал почти безукоризненно вежлив, и именно от этой вежливости у меня начинало ныть под рёбрами.
Около двенадцати ему принесли пакет.
Не министерский — печать была другой, узкой, почти незнакомой мне. Бэрроу внёс его сам и, что тоже было приметой, не стал оставаться в комнате ни секундой дольше. Дарен вскрыл конверт ножом для писем, прочёл два листа быстро, без единого движения лица, а потом также спокойно сложил их обратно.
— Вас куда-то ждут, — сказала я.
Он продолжал смотреть на бумаги.
— Любопытство вам не к лицу.
— Я бы назвала это защитной реакцией.
— От чего же вы защищаетесь?
— От ощущения, что вы собираетесь сделать именно то, что вашему телу сейчас не стоит делать.
Дарен медленно перевёл на меня взгляд.
— Моему телу, Тэа, очень многое не стоит делать. Если бы я руководствовался только этой частью вопроса, вам, вероятно, давно пришлось бы искать себе другого нанимателя.
— Не надо, — сказала я тихо.
— Чего именно?
— Этого тона.
— Какого?
— Того, которым вы начинаете разговаривать, когда уже всё решили.
Он встал.
Вот тут я почувствовала это особенно ясно. Не слабость — ни в коем случае. Наоборот. Движение получилось слишком выверенным, почти бесшумным, без малейшей лишней человеческой вязкости. Как если бы тело в эту секунду подчинялось не мышцам и привычке, а чему-то более точному и более холодному.
— У меня есть встреча, — сказал он.
— Нет.
Он даже не удивился слову.
— Простите?
— Нет, — повторила я уже спокойнее. — Не сегодня.
— Вы полагаете, я спрашивал разрешения?
— Я полагаю, вы привычно забываете, что ваше состояние касается не только вашей гордости.
На этот раз в его лице мелькнуло что-то похожее на раздражение. Не потому что я задела.
Потому что в этой точке я была права, а он это понял раньше, чем успел придумать достойный ответ.
— Вы преувеличиваете.
— Нет. Вы с самого утра слишком собранны, чтобы это было нормой. Голос лучше, чем должен быть после вчерашнего. Движения чище, чем я люблю видеть у живых людей. И вы не дали мне даже коснуться ваших рук. Если после этого вы хотите выйти из дома и делать вид, что всё в порядке, то хотя бы не оскорбляйте меня попыткой назвать это случайностью.
Он подошёл к окну.
Не от меня — от собственных решений. Я уже знала этот манёвр. Когда ему нужно было взять секунду, чтобы вернуть словам приличный вид, он почти всегда поворачивался к свету.
— Тэа, — сказал он наконец, —У вас появилась дурная привычка забывать, с кем вы разговариваете.
Я смотрела на его спину, на прямую линию плеч, на слишком неподвижные руки.
— Нет, — ответила я. — Это у вас появилась дурная привычка считать, что я всё ещё говорю
