Последняя царица. Начало - Ива Лебедева
— Ладно уж, мышь с перспективой. Так мы им и дались, если что. Зубы обломают.
— Спасибо, дорогая, еще раз за то, что ты в меня веришь, но я еще поживу, пожалуй, при теплом клозете и центральном водопроводе.
Их смех наполнил комнату, словно отгоняя тяжелую тень болезни. Постепенно маленькая двушка в центре превратилась в настоящий лабиринт эпох. Каждый вечер они встречались за чаем, превращая квартиру в хранилище знаний: старинные карты соседствовали с современными справочниками, пожелтевшие от времени письма лежали рядом с распечатанными статьями из интернета.
На кухонном столе рядом с чашкой остывшего кофе лежала карта старой Москвы, испещренная пометками: «Аптека на Никольской, 1702 г.», «Травница Марфа — снотворное из мака». На полу в ореоле настольной лампы сияла репродукция «Утра стрелецкой казни».
— Валиум, восемнадцатый век, — бормотала старая женщина, заполняя тетрадь. — Рецепт…
Внезапно в висках застучало. Боль была острая, как игла. Елена схватилась за стол, смахнув на пол пузырек с таблетками.
— Нет, — прошипела она, впиваясь ногтями в дерево. — Не сейчас. Я должна…
Она закрыла глаза, вызывая в памяти строки из учебника: «”Глиобластома разрушает нейронные связи”. Но я не пациент. Я — врач. Я контролирую…»
На полу среди рассыпанных таблеток белел листок с ее же почерком:
«1. МЕДИЦИНА!!!
2. Для успешной войны нужны три вещи: деньги, деньги и деньги.
3. Если не…»
Елена отдышалась, подняла листок, разгладила скомканные края.
— Никаких «если», — сказала она вслух. — Должно получиться, и точка.
За окном завывала метель, в висках болезненно стучало, но ей уже было все равно. Она достала старинный пергамент — копию письма Петра к Евдокии: «Жить вместе не изволю…»
— Посмотрим, товарищ царь, — прошептала Елена, обводя строку алой ручкой, — кто чего не изволит и куда пошлет.
Глава 1
Боярышня:
— Парашка! С ума сошла! — Женский крик звенел в темноте.
— Держись. — Заледенелые губы едва шевелились, руки свело, но она продолжала яростно тянуть мальчишку за мокрый ворот из полыньи.
— Боярышня! Ахти… да не стойте, ироды, спасайте боярышню! На пузо, олух, да тащи от полыньи!
Крики то приближались, то становились дальше и глуше. Холодно… как холодно…
Сначала была только тьма, густая, как смола. Потом — странная легкость в теле, будто с нее сняли почти вековой груз.
«Глиобластома... Кажется, Андрей застал очередной приступ и вызвал скорую…» — мелькнуло в сознании.
Но нет. Это не больничная палата.
Елена (или уже не Елена?) открыла глаза и подняла руки к лицу. Ого…
Узкие ладони с тонкими пальцами, уже не детские, но еще не девичьи. Что еще? Если чуть повернуть голову… ага. Темно-русые волосы, заплетенные в ночную косу, пахли травами. Тело немного ломило, но не так, как она привыкла в старости, а от лихорадки — странное ощущение, давно забытое и даже будто приятное. В нем чувствовался запас сил, о каком старуха в свои годы уже и не мечтала.
Было жарко и очень мягко — Елена утопала в огромной перине, укрытая еще одной такой же сверху. В горле першило, хотелось чихнуть.
Простуда обыкновенная. Температура чуть повышенная, судя по ощущениям.
Но где она? Что за черт… Неужели получилось?! Да быть не может! Но и для предсмертной галлюцинации слишком реально.
Комната была низкой, с маленькими волоковыми окошками, с разноцветными слюдяными вставками в свинцовом переплете. В углу киот с потемневшими иконами, на стене — расшитый полог. Воздух пах дымом, воском и чем-то давно забытым. Может, прабабушкиной печкой, оставшейся так далеко в памяти, что зрительные образы стерлись даже при ее гипермнезии?
— Прасковьюшка, — раздался за дверью мягкий голос. — Проснулась ли?
Прасковьюшка?!
В памяти всплыли обрывки: «Евдокия Лопухина... при рождении Прасковья...»
— Да... — попыталась ответить она, но голос звучал тонко, по-детски.
Дверь скрипнула, и в горницу вошла женщина в темном летнике, с плошкой в руках.
— Господи, благодарю, дитя приходит в себя. — Женщина (мать? Нет, если это лопухинский терем, то одета слишком скромно. Скорее, одна из нянюшек-мамушек, с помощью которых воспитывали всех боярских и дворянских деточек в это время) перекрестилась. — Три дня горячка била, все Бога молили… Говорила, не стоит холодного молока в дорогу-то пить, говорила! Застудили дитятко, а все тятенькино воеводство! С чады и домочадцы двинулись, да наспех, вот Господь и наказал!
Елена сглотнула. Поморщилась. И попыталась прикинуть, какой нынче год. Спрашивать о таком после болезни было бы странно, сразу определить по телу, которое толком даже не осмотреть, не удалось.
Ладненько, начнем с малого.
— Мамушка… — осторожно начала она, пробуя новое слово, новый голос. — А что ныне за день?
С именованием женщины Елена угадала, потому что та не удивилась, только разулыбалась светло и радостно, присела на край перины и погладила по заплетенным в свободную косу волосам:
— Воскресенье, светик. — Мамушка, поправляя одеяло, ласково журчала, выговаривая слово за словом: — Нынче Трифонов день, завтра Сретенье... А там уж и до Масленицы рукой подать, с будущего воскресенья блины начнут печь. Хочешь блинков, ягодка моя?
Елена помотала головой, аппетита совсем не было. Она послушно выпила теплый ягодный морс из рук мамушки и прикрыла глаза. Перед мысленным взором встал специально изученный юлианский календарь тех лет.
Итак. 1 февраля — день святого Трифона. 2 февраля — Сретенье. 12–18 февраля — Масленица. И если свериться с датами, это у нас… 1681 год. Точно! Иллариона Лопухина назначили воеводой в Верхотурье на место боярина Артамона Матвеева. И пробудет он там до 84-го… Сейчас Евдокии, а пока еще Прасковье Лопухиной, одиннадцать лет. На троне хворый царь Федор, который скоро угаснет от необъяснимой в нынешнее время водянки. До первого стрелецкого бунта примерно год…
Мамушка, довольная, что дитя уже не бредит в горячке и явно идет на поправку, бережно поправила подушки и вышла, пообещав прислать братцев. Дверь прикрылась, и Елена осталась одна — точнее, одна со своими мыслями, которые крутились в голове с бешеной скоростью.
Вот это попала! Ни в какую не в царицу, в девчонку одиннадцати лет, которой до царского венца как до Китая на оленях… Если вокруг все же не
