Терновый венец для риага - Юлия Арниева

— Передам.

Я не стала отвечать. Развернулась, перехватила негнущуюся от холода ладонь Мойры и, склонившись к самому её уху так близко, что щеку обдало чужим горячим дыханием, пахнущим кислым хлебом, процедила:

— Пойдём.

Мы двинулись через двор, и люди расступались перед нами молча, в давящем безмолвии, какое бывает на похоронах или перед оглашением приговора. Я чувствовала их взгляды спиной. Десятки глаз, в которых метались немые вопросы и затаённый, звериный страх.

Каменная лестница встретила нас сыростью и гулким эхом наших шагов, что множилось в узком пролёте, отскакивая от стёртых ступеней. Я толкнула плечом тяжёлую дубовую створку, и ввела Мойру в покои. Дверь захлопнулась за нами с глухим стуком, разом отрезав тревожный гул двора, крики, скрип повозок и нервное ржание лошадей.

Я отпустила руку женщины и подошла к окну. Бойница была узкой, в ладонь шириной, и сквозь неё тянуло ледяным сквозняком, от которого щипало глаза. Небо за стеной висело низко, грязно-серое, набрякшее влагой, похожее на мокрую овчину.

— Госпожа... — Мойра подала голос неуверенно, и осеклась, будто сама испугалась звука собственных слов в этой тишине.

Я, не оборачиваясь, подняла руку.

— Подожди. Дай мне минуту.

Она послушно смолкла. Я слышала только её дыхание за спиной, да потрескивание углей в камине. Ладони мои легли на ледяной камень подоконника, шершавый, в мелких выбоинах и трещинках, и холод мгновенно впился в кожу, поднялся по запястьям, но я не убирала рук. Мне нужен был этот холод, чтобы не дать мыслям расползтись, как расползается тесто, которое забыли убрать с жара.

Коннол. Сын старого риага. Законный наследник этих земель, которые я отвоевала, выгрызла зубами и теперь, едва успев согреться в завоёванных стенах, рисковала потерять. Он вернулся, обросший чужими клинками и наёмным золотом, окружённый людьми, которые за звонкую монету пойдут, куда велят, и предлагает мне... что? Древний союз? Равенство перед богами? Или это всего лишь изящный, бескровный капкан, замаскированный под великодушие, чтобы забрать то, что и так принадлежит ему по праву крови, не обагрив при этом рук?

Я заставила себя вдохнуть глубоко, до ломоты в рёбрах. Выдохнула медленно, считая удары сердца и, наконец, обернулась.

— Говори, что ты видела? Каков он?

Мойра переступила с ноги на ногу, и половица под ней жалобно скрипнула. Пальцы её, покрасневшие от холода и въевшейся дорожной грязи, теребили край фартука, скручивая грубую ткань в жгут.

— Видела его, госпожа, — заговорила она. — Правда, больше издалека. Мы ехали в телеге позади его войска, и он всего пару раз подъезжал к нашему обозу, перекидывался словом-другим с возничими, осведомлялся о дороге. Лица его я толком не разглядела, он был в капюшоне, но голос запомнила: не громкий, без крика, а такой... ровный и спокойный, как у человека, который привык, что его слушают с первого слова и переспрашивать не смеют.

Она помолчала, собираясь с мыслями, потом продолжила чуть увереннее:

— На стоянках кормил всех из общего котла: и себя, и наёмников, и обозную прислугу, одной и той же похлёбкой. Люди его выглядели сытыми, довольными, в лагере стоял смех, кто-то даже на дудке играл, но караулы он выставлял исправно, каждую ночь, и менял их дважды до рассвета. Ни пьяных, ни драк.

— Понятно, — пробормотала я глухо, скорее для себя, перекатывая услышанное в голове, как перекатывают во рту горький корень, пытаясь определить его вкус. Осторожный, расчётливый вождь, который сначала думает, а потом рубит, и которого люди слушаются не из страха, а потому что он умеет кормить, платить и держать слово.

Мойра вперилась в меня выжидающе, комкая в руках несчастный фартук.

Я отвернулась обратно к окну. Снежинки за бойницей стали гуще, они уже не кружились, а падали косо, подхваченные ветром, и таяли на тёмном камне подоконника, оставляя крохотные мокрые пятна.

— Выбора у нас всё равно нет, — проговорила я тихо, наблюдая, как тает очередная снежинка. — Если я откажусь, они пойдут на штурм. Мы продержимся час, может, два, пока хватит смолы и камней. А потом всё кончится кровью или цепями, без разницы. Моих людей перебьют или снова обратят в рабов, и всё, что мы вытерпели окажется напрасным.

Я замолчала, потому что горло вдруг перехватило. За стенами башни ветер взвыл протяжнее, словно вторя моим мыслям.

Но в этом суровом мире клятвы, данные перед старыми богами, у священных камней, на виду неба и земли, имели вес тяжелее железа. Ритуал крови не был пустой церемонией, красивыми словами под звон кубков; это был договор, скреплённый самой сутью двух людей, и нарушение его несло не просто бесчестье, а проклятие рода, которого страшились даже самые отчаянные головорезы. Если Коннол из тех, кто чтит древние обычаи, а судя по тому, что он сам предложил этот обряд, он именно из таких, союз свяжет ему руки крепче любой верёвки.

А значит, я могу выторговать себе условия.

— Я приму его предложение, — произнесла я и криво, одним уголком рта, усмехнулась, чувствуя, как от напряжения сводит скулы, а в груди ворочается что-то тяжёлое и горькое, похожее одновременно на облегчение и на злость.

— Умная вы, госпожа, — выдохнула Мойра. — Умнее многих мужиков, что мне довелось на своём веку повидать.

— Иди, Мойра. Отдыхай, с дороги на тебе лица нет.

Она поклонилась и тихо, стараясь не скрипеть половицами, вышла, притворив за собой дверь.

Я одёрнула платье, пригладила короткие волосы, едва прикрывающие уши, отросшие после стрижки ровно настолько, чтобы можно было заправить за ухо непослушную прядь, и вышла в продуваемый сквозняками коридор.

Уна попалась мне почти сразу: она торопилась по лестнице с охапкой мокрого белья, прижимая его к груди обеими руками, и при виде меня замерла на ступеньке.

— Уна, брось это и слушай, — я перехватила её за локоть, не давая проскользнуть мимо. — Подготовь покои в южном крыле. Те, что за угловой комнатой, с большим камином. Вымойте полы, проветрите, выбейте пыль из тюфяков, застелите кровать чистым бельём, самым лучшим из того, что осталось в сундуках. Разожги камин, и позаботься, чтобы дрова были сухие, а не эта сырая дрянь, от которой больше дыма, чем жара. К вечеру там должен разместиться... — я запнулась на мгновение, подбирая слово, — ... гость.

Уна опешила, округлив глаза, и бельё в её руках съехало, грозя рассыпаться по ступеням, но она перехватила узел коленом и,