Пробуждение стихий - Бобби Виркмаа

Голос предаёт его. Совсем чуть-чуть. Но я слышу.

— Я всё ещё боюсь.

Он опускает взгляд на миг, потом поднимает его снова, и теперь в нём есть всё. Всё, что он сдерживал.

— Блядь.

Слово срывается само — низкое, шероховатое, вырванное откуда-то из глубины.

— Вот почему я пытался уйти, держать дистанцию. Я думал, если оттолкну тебя, если буду держать на расстоянии вытянутой руки, то, может быть, смогу защитить тебя… от того, что внутри меня, — горло у него дёргается, будто каждое слово даётся ценой. — Но я не могу.

Голос ломается, становится мягким, хриплым, полным разлома.

— Я не могу дышать без тебя.

Тишина, которая следует за этим, тяжёлая. Священная. Истина, которую мы оба боимся спугнуть.

Потом он произносит:

— Прости, — шепчет он. — Прости, что я не смог уберечь тебя от этого… что не оказался сильнее.

Теперь я вижу. Всю тяжесть, которую он нес, всё, что пытался похоронить в себе, только бы уберечь меня. Он наконец позволяет мне это увидеть.

Это не слабость. Это самое смелое, что он когда-либо делал.

Его следующие слова — почти один выдох:

— Я знаю, что это эгоизм… — он сглатывает, не отводя от меня взгляда, в котором боль, но ни тени отступления, — …всё равно хотеть тебя.

Связь гудит, откликаясь на его признание, словно отказывается рваться.

И вдруг я чувствую это. В костях. В крови. Какой ценой ему далось то, что он нёс это в одиночку. И как намного дороже обошлось бы ему — отпустить меня.

Он всё ещё смотрит на меня. И в его лице больше нет ни капли защиты. Ни маски. Ни расстояния. Только обнажённая, неотфильтрованная правда, разложенная между нами.

— Поэтому я поехал в столицу, — тихо говорит он. — Мне нужно было поговорить с Ровеной. И с Сэрой — её жена тоже знает, — он запинается, связь между нами натягивается от эмоций. — Мне нужно было время. Чтобы подумать. Понять, что делать. Как защитить тебя. Как быть рядом с тобой, не рискуя всем.

Его голос опускается ещё ниже:

— Но даже тогда… у меня не хватило сил держаться от тебя подальше, Амара.

Тишина, которая следует за этим, густая от всего, чего он не сказал вслух: вины, печали, смирения. Всё это есть в том, как опущены его плечи, в дрожи, прячущейся за словами. Его признание — не мольба. Это капитуляция.

— Клянусь всеми богами… мне так жаль. Это проклятие, эта грёбаная жизнь… я никогда не хотел, чтобы оно коснулось тебя.

Слова повисают между нами. Хрупкие. Дрожащие. Не просто извинение, а признание поражения. Страха. Будто заботиться обо мне, связать себя со мной было не просто опасно… а непростительно.

Он всё ещё держит мой взгляд, даже когда в его глазах вспыхивают стыд и боль, всё ещё надеясь, что я не сбегу.

Я вдыхаю.

Потом поднимаюсь.

Двумя тихими шагами пересекаю расстояние между нами. Его глаза следят за мной настороженно. Я опускаюсь перед ним на колени. Свет ложится на нижнюю половину его лица, поздний солнечный свет проливается на всё, что он пытался спрятать в тени. Я тянусь к его рукам и беру их в свои.

И этого оказывается достаточно.

Он отпускает.

Всё, что он нес на себе — семейную тайну, смерть Кастиэля, безумие матери, падение отца, невозможный груз царства, войну, страх того, что он может сделать со мной, кем может стать сам, — прорывается через него.

Он склоняет голову, прижимая лоб к нашим сцепленным рукам. Его плечи начинают дрожать. Сначала беззвучно. Потом сильнее. Рвано. Неудержимо.

Слёзы начинают падать. Я чувствую влажные капли на наших руках и сжимаю его крепче. Потому что он больше никогда не будет нести всё это один. Не пока во мне ещё есть дыхание.

Я медленно поднимаюсь, не разжимая пальцев. Аккуратно сажусь к нему на колени боком, перекидывая ноги через его. Моё тело мягко прижимается к нему.

Его руки обнимают меня мгновенно. Крепко. Отчаянно. Он прячет лицо у меня на груди, и рыдания вырываются наружу — теперь сильнее. Пробегают по нему дрожью, как отголоски слишком долго сдерживаемого землетрясения.

Я ничего не говорю. Потому что нет слов, которые значили бы больше, чем это. Я просто держу его. Одной рукой обнимаю за плечи, другой поддерживаю затылок. Горло горит. Руки дрожат, пока я перебираю его волосы, пытаясь удержать нас обоих.

Он дрожит подо мной. Годы тяжести наконец-то рвутся наружу. Всё, что он держал в себе, — его мать, брат, отец, царство, я.

Всё это — падает.

И я держу его, пока это происходит. Не как Духорождённая. Не как воин. Просто я. Просто его.

Я прижимаю щеку к макушке его головы, пальцы всё так же мягко скользят по его волосам. Связь пульсирует, теперь тёплая. Надёжная. Как одеяло, опускающееся мне на плечи. Тихое обещание, вплетённое в этот ритм: Я с тобой.

И я знаю, что Тэйн чувствует это тоже. Его дыхание замедляется. Захват ослабевает, он не отпускает меня, но уже не цепляется так, будто может рассыпаться.

Я целую его еще раз в макушку, затем поднимаю взгляд.

Вален смотрит на нас. Его глаза блестят от слёз, хотя ни одна из них так и не скатывается. Челюсть сжата, он прокручивает внутри себя слишком многое для слов. Он молчит.

И тут меня накрывает — он никогда не видел Тэйна таким. Не таким. Военачальник, обнажённый до живого, рыдающий в чьих-то объятиях. В моих.

И это разрывает его изнутри.

Я вижу это в том, как он моргает слишком медленно, в том, как снова напрягается линия челюсти. Будто тяжесть этого момента вдавливается и в него тоже. Но есть и ещё кое-что. Тихое одобрение в его лице. Смягчение под слоем горя. Как будто он давно ждал этого — чтобы Тэйн позволил себе чувствовать, позволил себе быть в чьих-то руках.

Потом рот Валена приоткрывается. Я смотрю на него, потрясённая, потому что никогда ещё не видела, чтобы мой наставник был чему-то по-настоящему удивлён. Он не произносит ни слова, только с широко раскрытыми глазами указывает вверх, поверх меня.

Я поднимаю взгляд и над моей головой парят и сверкают капли воды, разбрасывая солнечный свет осколками цвета по книжным полкам, словно сама комната плачет светом. И всё, о чём я могу думать, глядя на