(Не) зажигай меня - Марианна Красовская
— Это в город надо посылать, — почесал голову хозяин трактира. — Или миледи здесь останется. Через три дня всё пройдёт.
— Как же так! — ахала Милисента. — Ведь это и деньги потерянные, и неделя времени, и близкие волноваться будут! Да и в следующем дилижансе может не оказаться места!
— Совершенно точно не окажется! — деловито подтвердил кучер. — Обычно заполненные едут.
— Надо было брата моего посылать, — вздыхал Герхард, разглядывая моё осунувшееся лицо. — Он целитель. От него хоть толк был бы, а что я? Может, вытерпишь? Сядешь в уголочке, укутаешься в одеяло, подремлешь?
— И помру к следующей станции, — жалостливо шмыгнула носом я. — По-твоему, зря лекари постельный режим выписывают?
— Два-то дня выдержишь как-нибудь, — легкомысленно махнул рукой мой охранник. — А там уж и встретят нас. Ты ведь девочка крепкая.
Я его ненавидела в этот момент. Как же он не понимает — плохо мне, плохо! Никто меня не любит, не жалеет. Даже степняк молча стоит в сторонке, а делал вид, что я ему нравлюсь! Все мужчины — лицемеры!
— Может, послать в город за лекарем? — неуверенно предложила вдова. — День потеряем, это не так уж и страшно. Не бросать же девочку здесь!
— Расписание, лошади, — напомнил кучер. — У нашей службы всё рассчитано.
Я уныло смотрела на столпившихся вокруг меня людей. Перед глазами плыло, дышала я ртом и вдобавок начала потеть. Прямо чувствовала, как по спине текут противные капельки пота. Не поеду никуда! Останусь тут и буду страдать!
— Позвольте, я попробую, — неожиданно для всех подал голос степняк. — Я немного смыслю в целительстве!
Герхард позволил. Он отошел в сторонку, разрешая степняку опуститься передо мной на корточки и взять мои ледяные руки в горячие ладони. Под его пристальным взглядом глаза закрывались сами собой. Я почувствовала, как обжигающие и жесткие пальцы Аяза вертят и мнут мою больную голову. Он что-то бормотал на незнакомом мне языке. От его прикосновений хотелось мурлыкать, это было невероятно сладко. Пальцы словно вытягивали боль. Когда он отошел, встряхивая кистями, в голове было легко и весело, и даже нос задышал.
— Вы целитель? — изумленно спросила я по-славски, совершенно забыв, что не должна знать этот язык.
— Не совсем, — смущенно улыбнулся Аяз. — Я лошадник.
— Как это?
— Разговариваю с лошадьми, лечу их.
— Я что, лошадь, по-вашему? — возмутилась я.
— Но ведь сработало же! — по-мальчишечьи ухмыльнулся юноша. — Вам ведь легче?
— Намного, — кротко согласилась я. — Спасибо.
Я действительно чувствовала себя практически здоровой. Головная боль почти ушла, нос дышал, слабости не было. Можно было ехать дальше. Все попутчики очень обрадовались. Даже "разбойники" изобразили на лице что-то похожее на улыбку и поздравили меня с выздоровлением.
— Я так и думал, что вы знаете славский, — с усмешкой прошептал мне Аяз. — Нельзя ехать в Славию к родне, не зная языка.
Я досадливо поморщилась. Опростоволосилась, слов нет.
— А кто у вас родственники? — будто невзначай спросил степняк.
— Государь, разумеется, — хитро улыбнулась я. — Он мой двоюродный дед.
И это была чистая правда, потому как мать моей матери была дочерью государя! Не нынешнего, а прошлого, конечно.
Да, происхождение у меня самое высокое. И Оберлинги, и Браенги, и Государь Славский, и Эстебан Галлинг — все числились моей роднёй. Эстебан, конечно, не близкий родственник (хвала богине), но, поскольку дядюшка Кир женат на его сестре — на покровительство его величества я могу рассчитывать при любых обстоятельствах.
Не знаю, чего ожидал Аяз и поверил ли мне, но лицо у него сделалось странное, задумчивое. Молча мы заняли свои места в дилижансе. Молча тронулись с места. Начинался четвертый день нашего путешествия. Завтра к вечеру будем уже в столице Славии, Аранске.
9
К полудню разъяснилось; стало понятно, что мы всё же в Славии. Солнце весело светило с неба, вокруг был уже зеленеющий лес, смотреть в окно — одно удовольствие. Вдова достала свою книгу, но толку никакого не было. Дорога была ухабиста, нас немилосердно трясло. Не то, что читать — разговаривать было невозможно, того и гляди, язык откусишь. Когда раздался страшный свист, я даже не удивилась — подспудно это ожидалось с самого начала поездки.
Нас будут грабить.
Дилижансы вообще-то грабили очень редко: мало дураков было возить ценности таким транспортом. Да и знатные люди предпочитали передвигаться в своих каретах с сопровождением стражей. Но тут уж звезды сошлись: торговец этот с его саквояжем, с которого он глаз не спускал, богато одетый Аяз и леди Оберлинг, то есть я.
Что ж, у меня ничего ценного нет. Платья и туфли вряд ли заберут, да и не жалко их. А если немного грабителей, то, авось, и отобьемся. Размяла кисти рук: я ведь огненный маг. Сейчас как покажу всю свою силу! Но мой благородный (или глупый) порыв был грубо оборван ножом, прижатым к шее.
— Даже и не думай магичить, — холодно сказала мне Милисента. — Давай, на выход.
Вот тебе и скромная вдова!
Пришлось подчиниться. Вначале я даже не испугалась. Однако ситуация оказалась куда серьезнее, чем я думала. Снаружи было не меньше дюжины разбойников. Наши бандиты, разумеется, с ними заодно. Один держал за плечи торговца, другой легко сжимал шею Аяза. Оба кучера были под прицелами арбалетов и франкских аркебуз. Дурацкое, неметкое оружие, сильно уступающее арбалету: последний и заряжать быстрее, и точность у него выше, и легче он, изящнее. Но вблизи из аркебузы промахнуться сложно, а убойная сила у нее ого-го! На месте кучеров я бы тоже стояла ровно и старалась не моргать. На Герхарда наставили стволы оружия, но он вылез из дилижанса самостоятельно и даже не пытался сопротивляться. За меня боится.
— Мальчики, проверьте сумку господина Гренка, — резким голосом приказала вдова, наконец, убирая мой же кинжал от моей шеи.
Да, проверьте. Мне тоже ужасно любопытно, что там внутри.
Кинжал упирается мне в правый бок — неприятно, но терпимо. Только Герхард отчего-то бледнеет на глазах. И когда только она меня обокрасть успела!
В саквояже торговца оказывается не золото. То есть золото, конечно, но не в монетах, а в ювелирных изделиях тончайшей работы и неописуемой красоты. Да тут целое состояние! На торговца страшно смотреть, по его бледным щекам струятся слёзы. А нечего было жадничать — надо было
