Гончар из Заречья - Анна Рогачева
Но в этом всем самым страшным была не разруха, а тишина. Она не была похожа на лесную. В лесу свои звуки, наполненные жизнью. Эта тишина была давящей, от неё закладывало уши. Даже наши телеги, обычно громко скрипящие, теперь, казалось, двигались бесшумно. Люди в обозе молчали, словно отдавали дань памяти людям, так скоропостижно покинувшим этот мир.
Ярик притих, его пальцы впились мне в руку.
- Мама, тут никто не живет? - прошептал он. - Живут, солнышко. Просто… они очень устали. Им сейчас тихо надо.Гриша, не оборачиваясь, бросил через плечо:
- Центр деревни - там колодец и дом побольше, с коньком на крыше. Там Лука. Сейчас разгружусь у амбаров и сведу.Сердце заколотилось где-то в горле. Момент истины. Я механически поправила на Ярике потертую шапку, стряхнула с юбки крошки хлеба - бессмысленные жесты, за которыми пряталась паника. Что я могу ему предложить? Только себя. Только свои две руки и волю. Больше ничего.
Староста Лука вышел на крыльцо не сразу. Сперва из-за ставни, приоткрытой на щелочку, на нас уставился чей-то глаз. Потом скрипнула дверь, и на порог вышел невысокий, худой, как щепка, старик в посконных портках и темной рубахе навыпуск. На его лице пролегла сеть глубоких морщин. Белые от седины волосы были собраны в низкий хвост. Но его глаза… глаза были светлыми, пронзительно-синими.
Он сошел со ступеней медленно и остановился в двух шагах, скрестив на груди руки. Взгляд его скользнул по мне, по Ярику, и снова вернулся ко мне.
- Здравствуй Григорий. Привез кого? - Здравствуй, Лука. Это Зоя с сыном. Они ищут место для жизни.. Рукастая. В кабаке у Гнуса работала, в обозе поварила. Она не дармоедка, многое умеет - отчеканил Гриша, стоя позади меня.Лука молчал. Его взгляд был физически ощутим - он будто ощупывал нас, взвешивал, пытался учуять ложь или слабость.
- Места тут много, - наконец сказал он. Голос был сухой, как треск сухого хвороста. - Жилого - мало. И людям своим не хватает. Почему я должен пустить чужую? С ребёнком на руках. Лишний рот.Я сделала шаг вперед, заслонив Ярика собой, чтобы старик видел меня, а не испуганного ребенка.
- Я не прошу просто дать. Я прошу позволить заработать, - сказала я четко, глядя прямо в его синие глаза. - Дом, который никому не нужен. - Дайте мне его. Хотя бы на время. Я приведу его в порядок. Огород вспашу и засею. Буду работать - и на себя, и на деревню. Если не справлюсь, так уйдем сами. Не нужно будет нас прогонять. Нам нужно просто выжить.Лука не моргнул.
- Какую работу? Кто ты? Швея? Ткачиха? Знаешь ли скотину? - Я… многое умею. Шить немного. Вяжу хорошо, была бы шерсть, но прясть не обучена. - ответила я, чувствуя, как внутри все сжимается. Я не могла произнести слово «гончар». Это было из той, другой жизни, несбыточное. Я научусь тому, чего не знаю. Быстро.Он снова поводил взглядом по моему лицу, задержался на руках, уже не таких худых, как три недели назад.
- Хорошо… - произнес он. - Порядка тут не было с прошлого лета. А ты одна, с дитём, против запустения. Ты знаешь, что такое мор? - Знаю. Мне рассказали. - Рассказать - одно. Видеть - другое. По весне земля может кости показать. Да и дух… дух нездоровый еще стоит. Дети чуют. Твоего не жалко?Я почувствовала, как сзади Ярик еще крепче вцепился в мою юбку. Но я не отвела взгляда.
- Мне его жалко больше всего на свете. Поэтому я и хочу дать ему дом, настоящий. С землей под ногами и крышей над головой. И пусть он будет здесь, среди… среди памяти. Живая память лучше мертвого забвения.Наступила неловкая пауза. Гриша замер, не дыша. Лука смотрел куда-то мимо меня, на пустую, заросшую улицу. Он застыл, словно превратившись в статую. Его взгляд смотрел в одну точку где-то позади меня.
- Есть один дом на отшибе, - наконец сказал он. - На самом краю, у
