Пробуждение стихий - Бобби Виркмаа

— Во имя всех стихийных богов, — шепчу себе под нос. — Пусть земля меня поглотит.

Тэйн поворачивается ко мне, медленно поднимая одну бровь. Его лицо остаётся непроницаемым, в нём то ли удивление, то ли лёгкая усмешка.

А потом он произносит своим до безумия спокойным голосом:

— Я не спрашивал.

Я смотрю на него, чувствуя, как лицо горит.

Вот же мерзавец.

Он ведёт себя так, будто между нами ничего нет, словно я всё выдумала, будто не видела, как он посмотрел на меня, когда Киеран поцеловал меня в щёку. Тот короткий всплеск жара в глазах, острый, собственнический, пока он не спрятал его за своим спокойствием военачальника.

Я уже собираюсь что-то сказать, высказать хоть что-то, но он опережает меня:

— Но рад, что ты этого не сделала, — его голос низкий, ровный, будто это ему ничего не стоило.

Как будто это стоило ему всего.

Я слышу это в тишине, в том, как он не поднимает взгляд, произнося эти слова. Теперь молчу уже я.

С ним всегда одно и то же. Сначала толчок, потом притяжение. Сначала огонь, потом холод.

Боги, как же это бесит!

В одну секунду он холоден, сдержан, ему всё безразлично, а в следующую — пылает, говорит вещи, от которых дыхание перехватывает.

«Но рад, что ты этого не сделала».

Как будто этими словами он не перевернул всё внутри меня.

Что я вообще должна с этим делать?

Сжимаю зубы, крепче хватаюсь за поводья. Хочу толкнуть его. Хочу поцеловать. Хочу закричать. Но больше всего хочу, чтобы он наконец выбрал сторону.

Я уже почти говорю всё, что накопилось, все острые слова, потому что устала от этого вечного притяжения и его притворства, будто он ничего не чувствует, но он снова начинает говорить, спокойно, ровно, словно не поджёг всё вокруг:

— Как Кэлрикс позвала тебя?

Я моргаю, ошеломлённая. Вопрос обрушивается как ледяная волна.

Серьёзно? Об этом он хочет поговорить? Не о поцелуе, не о Киеране, не о том, что я только что фактически призналась, что не спала с тем, о ком он притворяется, что ему всё равно?

Я поворачиваюсь к нему, глаза сужаются. Но он по-прежнему смотрит вперёд, спокойно, словно мы обсуждаем погоду. Я так поражена этим резким поворотом, что действительно отвечаю:

— Во сне.

Он кивает, как будто это логично и мы не обошли стороной целое минное поле.

— Она показалась тебе или ты слышала только голос?

Я смотрю на него, не веря. Он что, не слышал, что я сказала? Я только что призналась, что не спала с Киераном, а он сказал, что рад.

Я ведь не придумала это, правда?

Он всё так же не смотрит на меня, просто ведёт лошадь вперёд, словно мы обсуждаем дорогу. Будто он не запутал меня до невозможности.

И когда весь жар внутри выгорает до тихого пепла, я отвечаю снова:

— Я видела её. Она вышла из тумана и просто стояла там.

Он кивает один раз.

— Как она выглядит?

И всё. Никаких уточнений, никаких признаний. Мы просто не говорим об этом.

Отлично.

Снова толчок, снова дистанция, снова тишина между взрывами.

Я медленно выдыхаю, стараясь вернуть себе равновесие.

— Серебристо-белая. Переливчатая. Как лунный свет и иней.

Хватит.

Хватит выставлять себя напоказ, хватит играть в эту игру, где я открываюсь, а он притворяется, что его это не касается.

Значит, Киеран.

Значит, драконы.

Хорошо.

Теперь моя очередь.

Я меняю положение в седле, сжимаю челюсть.

— А Ксэрот? — спрашиваю спокойно, почти холодно. — Как он позвал тебя?

Он отвечает не сразу. Потом его голос звучит так же ровно, как и всегда:

— Ксэрот не приходил во сне. Он приземлился прямо передо мной. В форпосте.

Я непроизвольно напрягаюсь.

— Я проводил строевые учения со своим отрядом. Он спустился прямо в центр, с рёвом, пугая половину новобранцев.

Уголки его губ едва дрогнули. Это не улыбка, но почти.

— А потом он произнёс моё имя.

Просто. Коротко.

Но тишина между словами сжимает мне грудь.

Он поворачивается и смотрит прямо на меня. И тогда улыбается.

По-настоящему, искренне, той улыбкой, что доходит до глаз. И, боги, его глаза светятся воспоминанием, будто тот момент до сих пор живёт в нём.

Я вижу в этом гордость, благоговение и лёгкое неверие, словно часть его всё ещё не может поверить, что Ксэрот выбрал именно его.

На мгновение между нами что-то меняется. Он кажется легче, свободнее, впервые за долгое время долг и контроль перестали тянуть его вниз.

И это лицо. Резкие линии, дымчато-серые глаза, в которых впервые столько тепла и жизни. И всё. Моё сердце снова тает.

Снова.

Проклятье.

Он отводит взгляд, решая, стоит ли сказать что-то ещё. Потом поворачивается ко мне, его голос становится тише:

— Ты справляешься лучше, чем большинство на твоём месте.

Просто. Спокойно. Но эти слова звучат сильнее, чем любые другие.

Я опускаю глаза на поводья в руках. Кожа на ладонях стала грубой, жёсткой, совсем не такой, как тогда, когда я работала в поле с родителями.

Я тоже изменилась.

Медленно вдыхаю, поднимаю голову и встречаю его взгляд.

— Спасибо, — тихо говорю я.

Почему-то именно эти слова от него значат для меня больше, чем я ожидала.

Впереди я замечаю Лиру. Она громко смеётся, свободно, как всегда, полностью в своей стихии. Вален смотрит на неё, и, клянусь богами, уголок его губ действительно поднимается. Если кто и способен рассмешить Валена, то только она.

— Вален не из тех, кого легко развеселить, — говорит Тэйн. Его голос низкий, с лёгкой ноткой улыбки.

— Я заметила, — делаю короткую паузу. — Каким он был, когда ты встретил его впервые? Он всегда был таким серьёзным? — вопрос безопасный, спокойный, без скрытых острых углов.

Тэйн смотрит вперёд, на двоих, едущих впереди.

— Серьёзным, да. Но не в том смысле, как думают многие. Он всегда был резким, всегда на шаг впереди остальных. Прямолинейным, иногда до боли. Он мог унизить человека одним словом. И до сих пор может, — его голос становится мягче, почти задумчивым. — Но Вален был первым, кто посмотрел на меня и не увидел во мне только огонь. Он увидел, кем я могу стать, а не кем был.

Его взгляд становится отдалённым.

— Он пришёл к нам вскоре после того, как заболел мой отец. Тогда я был не в лучшем состоянии, — Тэйн медленно выдыхает, и по его голосу ясно, что воспоминание тяжёлое. — Вален помог мне снова найти путь.

В его словах столько честности,