Бывшие. Врачебная Тайна - Маргарита Дюжева
Хотела поговорить и мирно разойтись, но сейчас понимаю, что ни черта не выйдет. Мне нужно во всем разобраться и поставить точки над и, даже если после этого останется выжженное пепелище.
— Да что за хамка такая…
— В чем дело? Правда глаза режет? Ты ведь изначально была против моего поступления, и всеми силами старалась помешать. Только не все по плану пошло, да? Деньги я тебе не отдала, от ребенка не избавилась… Кстати, тот конверт, я Вольтову вернула.
Мать белеет, гневно трепеща узкими ноздрями, шипит:
— Как была дурой, так и осталась! Нагуляла не пойми от кого и оставила! Избавляться надо было, а не мозги выносить! Всем бы легче было, а теперь на всю жизнь по рукам-ногам будешь связана. Еще пожалеешь сто раз о том, что оставила. Вот увидишь.
Это чудовищные слова, но она о них не жалеет. Смотрит на меня, не скрывая ненависти, и я внезапно понимаю простую, до тошноты некрасивую истину:
— Пожалею? Так же как ты жалела о том, что оставила меня? Да, мам?
Она фыркает и отворачивается, а у меня стынет в груди. Я всегда думала, что она просто такая…ворчливая, холодная, отстраненная. Просто, потому что характер такой, жизнь такая. И даже те обидные слова, которые она бросила мне в больнице, после признания о том, что отец жив, я оправдала болезнью. А сейчас до меня дошло, что это не просто фраза, брошенная в запале. Я и правда всю жизнь ей мешала. Она лежала перед сном в своей кровати, смотрела в потолок и думала о том, как хорошо было бы жить, не путайся я под ногами.
А теперь мстит за то, что мешала ей жить в свое удовольствие, и до дрожи боится, что это получится у меня, что в отличие от нее я стану счастливой.
Ледяная корка внутри меня ширится. Так холодно мне еще никогда не было — легкие стынут, сердце едва дергается, и зуб на зуб не попадает.
— Не передергивай мои слова, — чопорно отвечает мать. Сожаления в голосе — ноль. Она до сих пор уверена, что все делала верно, что она в своем праве, а дочь обязана молчать, все глотать и делать, как скажет родительница, — я уже пожила. Опыта у меня побольше, чем у такой профурсетки, как ты…
— Это только твой опыт, — внезапно вмешивается Фаина.
Я даже забыла, что тетя у нас. А она все это время была рядом и слышала каждое наше слово. И почему-то за весь этот бедлам становится стыдно мне, а не матери. Той вообще пофигу:
— Фая… — предупреждающе начинает мать, но ее слова разбиваются о жесткий взгляд сестры.
Я никогда не видела тетку такой. Всегда добродушная, румяная, сейчас она была бледна, как смерть, и от улыбок не осталось и следа.
— Заткнись, Нина! Просто закрой свой поганый рот, пока я тебе по щекам не нахлестала. Это твой опыт, и не надо переносить его на девчонку. То, что тебя беременную когда-то бросил козел — это только твоя история. И тебе с ней жить. Не пытайся переложить свои обиды на ее плечи.
— Никто ничего не перекладывает. Все мужики одинаковые! Козлы, м***чье штопанное! — мать покрывается красными пятнами, глаза бешено блестят, — им всем только одно надо! А потом на помойку, в расход. Женятся на какой-нибудь восторженной девственнице, а ты одна, как проклятая, с его ребенком на горбу. Никому ненужная, потому что с нагулянным хвостом.
Обида все еще кипит в ней. Причем не только на моего горе-папашу, но и на меня. В большей степени на меня. Ведь это я была день ото дня рядом и мешала ей найти свое женское счастье.
— И да! Она обязана мне! Всем! И самое малое, что она может сделать — это не мотать мне нервы на старости лет, и делать, что ей говорят. Разве я много прошу?
Она реально не понимает. Смотрит на нас так, будто мы две идиотки, которым приходится объяснять очевидные вещи.
Я открываю рот, но Фаина не дает мне и слова сказать. Жестом останавливает, и цедит по слогам, не отводя убийственно холодного взгляда от моей матери.
— Алина не должна сидеть подле тебя, выполнять твои маразматичные капризы…
— Это ее обязанность! Я ее рожала, задницу ей подтирала. Отказывалась от всего… А могла жить припеваючи. Замуж нормально выйти, детей в браке завести.
— Она не собственность. И не рабыня. И не обязана всю жизнь положить к твоим ногам, только потому что ты ее родила. И за твои беды расплачиваться не обязана.
— Обязана! — кричит мать, — ОБЯЗАНА! И пока она в моем доме — права не имеет спорить!
Бесполезно. И Фая тоже это понимает, поэтому сокрушенно качает головой:
— Больше она не в этом доме, — оборачивается ко мне, — Алин, собирай Киру. Уезжайте. Здесь вам делать нечего. Оставаться рядом с такой обозленной мегерой, я тебе не дам. Если придет в себя — потом созвонитесь и поговорите, а если нет — то нет.
— Хорошо, — я с трудом глотаю горечь, вставшую поперек горла.
Чувствую себя так, будто вывалялась в нечистотах. Мерзко, гадко и нестерпимо стыдно, что Фая стала свидетельницей такой некрасивой сцены. И вместе с тем, я до дрожи благодарна, что она здесь со мной. Без нее я бы не выдержала, сломалась.
— Хорошо?! — взрывается мать, — Да как тебе не стыдно?! Я тебе годы лучшие отдала, отказывалась от всего ради тебя, а ты мне теперь смеешь такое высказывать? Хорошо?! Ты вся в папашу! Вся в этого козла. Тот тоже только о своем удобстве думал, а на меня насрать…
— Нина, хватит! — Фая не выдерживает и хлопает ладонью по столу, — замолчи!
— Почему я должна молчать! Я правду говорю! Такая же она, вылитый папаша! Не ценила никогда, все наперекосяк делала. Даже ребенка этого назло мне оставила. Я ей сколько говорила — избавляйся, не нужны нам лишние хлопоты. Я же знаю во что все это в итоге выливается, в какой геморрой! На своей шкуре все испытала, — мать не понимает, что своими словами убивает остатки того тепла, что я к ней испытываю, — И хоть бы хрен. Оставила! А теперь мало того, что все время на нее тратит, вместо того чтобы по дому что-то делать или за матерью престарелой ухаживать, так еще и ноет: мама помоги, мама посиди, мама подстрахуй. А для себя мне когда жить? А? Когда? Почему меня никто не спросил,
