Репетитор для мажора - Шарлотта Эйзинбург

Я замираю, не веря своим ушам. Олигарх, которого я вчера публично отчитала, впечатлился моей наглостью? Это какой-то сюрреализм.

— Так что ты ни за что не откажешься, Скворцова, — жестко припечатывает ректор. — Осталась ровно неделя до пересдачи. Ставки слишком высоки, и твое будущее в том числе. Соберись и потерпи. Разговор окончен.

Я выхожу из кабинета на негнущихся ногах. Потерпи. Отличный совет, когда внутри всё кровоточит.

К четырём часам я подхожу к дверям библиотеки. Сердце бьётся так тяжело и громко, что отдаёт в висках. Ладони потеют, и я прячу их в карманы худи, до боли впиваясь ногтями в ладони. Я не хочу его видеть. Я боюсь, что просто рассыплюсь на части от одного его взгляда.

Но я делаю глубокий вдох, нацепляю на лицо самую мертвую, ледяную маску из своего арсенала и толкаю дверь.

Он уже там. Сидит за нашим дальним столом.

Я иду по проходу, чеканя шаг. Марк выглядит отвратительно — сгорбленный, бледный, с потемневшими глазами. В нём нет ни капли былой вальяжности. При виде меня он даже не пытается натянуть свою фирменную ухмылку. Он просто смотрит, и в его взгляде плещется такое отчаяние, что мне приходится приложить титанические усилия, чтобы не смотреть на него.

Я подхожу к столу. Не здороваюсь. Механически достаю из рюкзака задачник, тетрадь, ручку.

— Тая… — его голос срывается, звучит глухо и надломленно.

Я не реагирую. Внутри меня всё кричит, тело бьёт мелкая, предательская дрожь, но снаружи я — кусок льда.

— Скворцова, — произношу я ровно, глядя исключительно на страницы учебника. — Для вас я Таисия Юрьевна. Или Скворцова.

— Пожалуйста, дай мне всё объяснить. Я отменил этот ебучий спор еще до того, как мы… Я клянусь тебе. Ты для меня…

— Соболев, — я обрываю его сухим, стерильным тоном. — Мне неинтересны ваши оправдания. Вы здесь только потому, что ректор поставил ультиматум, от которого зависит моя стажировка. Если бы не это, я бы не села с вами за один стол. Открывайте тетрадь. Тема третья. Мультиколлинеарность. У нас мало времени.

Повисает тяжелая, звенящая тишина. Я чувствую его взгляд кожей. Чувствую его вину, которая бьется о мой выстроенный панцирь. Но я лишь крепче сжимаю ручку и начинаю диктовать формулы, отказываясь поддаваться этому трепету внутри.

Глава 21 (Марк)

Резкий свисток тренера эхом бьёт по барабанным перепонкам.

— Соболев! Твою мать, ты спишь на ходу! — орёт он на весь зал, так что первокурсники на трибунах вжимают головы в плечи. — Защита дырявая, пасы кривые! Ты капитан или мешок с картошкой?! Если завтра на паркете я увижу это же унылое дерьмо, повязка уйдёт Глебу. Перед самым чемпионатом, Соболев. Ты меня понял?!

Я останавливаюсь посреди площадки, тяжело дыша. Пот заливает глаза, мышцы ноют от недосыпа, а перед глазами вместо баскетбольной корзины всё ещё пляшут матрицы и графики дисперсии.

— Понял, тренер, — глухо отзываюсь я, стирая пот майкой. — Я в душ.

Тренер удивленно замолкает. Обычно я с пеной у рта доказываю свою правоту, лезу в залупу и заставляю команду бегать кроссы до потери пульса. Но сейчас мне плевать. Плевать на капитанство, на грядущий чемпионат, на то, что парни в раздевалке перешептываются у меня за спиной.

У меня осталась ровно неделя до пересдачи. Семь дней, чтобы вбить в свою тупую голову то, на что у других уходит семестр, и спасти стажировку девчонки, которую я собственными руками растоптал.

После ледяного душа я сажусь на велосипед и еду домой. Да, мать твою, Марк Соболев — главный мажор вуза ездит на велике. Отец отказался дать мне другую машину из своего автопарка. И правильно сделал. Дома меня ждёт идеальный пустой кабинет и тишина, но меня тянет в другое место. Как магнитом.

Через полчаса я паркую велосипед через дорогу от её кафе-мороженого. Я не собираюсь лезть к ней с разговорами, не собираюсь мозолить глаза. Я просто хочу сидеть в углу, пить кофе и знать, что она рядом. Это звучит как диагноз, но мне глубоко похер.

Я толкаю стеклянную дверь. Колокольчик над головой привычно звенит, но звук тут же тонет в громком, нарочито издевательском смехе.

— Нет, ты посмотри на неё, Анжел. Обслуга года просто, — доносится до меня голос Дэна.

Внутри мгновенно вспыхивает глухая, чёрная ярость.

Я делаю несколько шагов в зал. Дэн и Анжела развалились за столиком прямо напротив кассы. Перед ними стоят три надкусанных рожка и растаявший сорбет, который капает прямо на чистый стол.

За кассой стоит Тая. На ней её дурацкий розовый фартук. Спина прямая, как натянутая струна, лицо бледное, а в глазах — тот самый колючий, мёртвый лёд. Она стискивает в руках тряпку так, что белеют костяшки, но молчит.

— Я просил фисташковое без сиропа, мышка, — цедит Дэн, пододвигая к ней тарелку так резко, что мороженое пачкает стойку. — Меняй скорее. И стол вытри, мы тут за что платим?

Анжела заливается смехом, и достаёт телефон, чтобы снять это на видео.

Тая делает судорожный вдох, закрывая глаза на долю секунды. Она уже заносит руку с тряпкой над стойкой, когда я подхожу вплотную к их столу.

Я не ору. Я не бью Дэна по лицу, хотя руки чешутся так, что сводит пальцы. Я просто кладу тяжелую ладонь на его плечо и с силой сжимаю.

Смех обрывается мгновенно. Дэн дёргается, оборачиваясь.

— Оплачивай счет, Дэн. И проваливай, — говорю я так тихо, что мой голос звучит как лязг ножа по стеклу.

— Соболев? А ты чё здесь забыл? — он пытается натянуть свою обычную наглую ухмылку, но его глаза нервно бегают. — Пришёл на свою бывшую подстилку посмотреть?

Я наклоняюсь к самому его уху.

— Если ты сейчас же не закроешь свою пасть и не съебёшь отсюда вместе со своей куклой, я переломаю тебе обе руки прямо здесь. А потом сделаю так, что ты вылетишь не только из сборной, но и из универа с волчьим билетом. Мой отец это устроит по одному звонку. Ты меня понял?

Дэн сглатывает. Ухмылка окончательно исчезает. Он знает, что я не блефую. Одно дело — спорить на тачки среди своих, и совсем другое — идти против семьи Соболевых по-взрослому.

Он молча бросает на стол смятую тысячную купюру.

— Пошли, Анжела. Тут воняет, — бросает он, резко вскакивая. Анжела, бледная как мел, спешно прячет телефон в сумочку, и они пулей