Репетитор для мажора - Шарлотта Эйзинбург
Я стою с закрытыми глазами, позволяя кипятку смыть с меня запах тины, страх и напряжение этого безумного дня. Тянусь к полке, беру первый попавшийся флакон геля для душа и щедро выдавливаю на ладони. Ванную тут же заполняет тот самый терпкий, сводящий с ума аромат кедра и цитрусов. Запах Марка. Я намыливаюсь им, и внутри всё сладко сжимается от осознания: я моюсь в душе Марка Соболева. Дикость. Просто невероятная дикость.
Распаренная и наконец-то согретая, я вытираюсь насухо. Надеваю его футболку — она пахнет свежестью и доходит мне почти до середины бедра, как короткое платье.
И тут мой взгляд падает на пол. Так, стоп. А нижнее белье?
Мои кружевные трусики промокли насквозь и сейчас больше напоминают мокрую тряпочку.
Я обреченно вздыхаю. Нахожу в шкафчике фен, включаю его на максимальную температуру и начинаю сушить бельё, тихо чертыхаясь. Ситуация настолько абсурдная, что из груди вдруг вырывается истеричный смешок.
Если бы он не украл мой дневник, я бы сейчас мирно спала в своей скрипучей кровати в общежитии. Я бы не тонула, не мёрзла и не стояла бы сейчас полуголая в чужой ванной, обдувая трусы горячим воздухом!
Поднимаю взгляд на своё раскрасневшееся лицо в зеркале. Глаза блестят, губы припухли, на щеках здоровый румянец. И тут я ловлю себя на жуткой, пугающей мысли: мне нравится это приключение. Мне нравится чувствовать себя живой, неидеальной, взбалмошной. Правильная Тая Скворцова сейчас в шоке, но та настоящая девушка, которая вырвалась наружу на набережной, ликует.
Натянув наконец сухое белье, я приоткрываю дверь и неуверенно выхожу в спальню.
Марк стоит у окна, скрестив руки на груди. Он уже успел принять душ где-то в другой ванной. На нём низко сидящие серые спортивные штаны и чёрная майка-борцовка, которая так плотно облегает его рельефный пресс и широкие плечи, что у меня пересыхает во рту.
Он оборачивается на звук открывшейся двери. Его взгляд скользит по моим голым ногам, поднимается к лицу, и в глазах вспыхивает тёмное, жадное пламя. Но он мгновенно берет себя в руки. Делает шаг ко мне и протягивает темно-синий дневник.
— Держи. И... прости за этот цирк. Глупо получилось.
Я молча забираю блокнот, чувствуя, как наши пальцы соприкасаются. Взамен протягиваю ему свое влажное платье. Марк берет его, выходит из комнаты, а вернувшись через пару минут, садится в глубокое кресло, закидывая ногу на ногу.
— Как ты?
Я пожимаю плечами и неловко присаживаюсь на самый краешек его огромной, идеально заправленной кровати.
— Нормально. Просто... всё это так не про меня. Эти яхты, тусовки, разборки. Я привыкла жить по расписанию.
— Пора менять расписание, Тая, — уверенно произносит Марк. — Хватит стараться оправдать чьи-то ожидания. Ты никому ничего не должна. Ни родителям, ни ректору. Будь собой. Это же и есть настоящая свобода.
Я вяло улыбаюсь, обхватывая колени руками.
— Легко сказать. Сложно сбросить панцирь после стольких лет притворства.
На несколько минут повисает тишина.
Марк вдруг хитро прищуривается, и на его лице появляется до боли знакомая хулиганская ухмылка.
— Ну, раз уж мы застряли здесь с тобой на всю ночь, предлагаю не тратить время зря.
Я мгновенно напрягаюсь. Хмурюсь, вскидываю бровь и внутренне подбираюсь. Неужели всё-таки начнёт приставать? Я же только расслабилась!
Он медленно наклоняется к своему рюкзаку, валяющемуся на полу, достаёт оттуда толстенный талмуд и с громким стуком кладет его на стеклянный столик.
— Эконометрика. Тема вторая, злая училка. Ты же не думала, что я позволю тебе лишиться Лондона?
Напряжение лопается, как мыльный пузырь. Я прикрываю лицо ладонями и начинаю искренне, до слёз смеяться над собственной мнительностью.
Через десять минут мы сидим прямо на пушистом ковре возле кровати, скрестив ноги. Марк приносит с кухни две огромные кружки с обжигающим мятным чаем — «чтобы ты окончательно оттаяла» — и вазу, доверху наполненную дорогими шоколадными трюфелями — «чтобы твой гениальный мозг работал».
Мы раскладываем тетради прямо на ковре. Я жую конфету, объясняя ему свойства коэффициентов, черчу графики на полях, увлечённо жестикулируя. И вдруг, запнувшись на полуслове, поднимаю глаза.
Он не смотрит в тетрадь.
Марк подпёр подбородок рукой и неотрывно смотрит на меня. Он разглядывает моё лицо так, словно пытается выучить наизусть каждую чёрточку, каждую эмоцию.
Время вокруг нас замирает. В комнате остаётся только стук моего сердца.
И внутри меня, где-то глубоко под рёбрами, вдруг громко, оглушительно и бесповоротно щёлкает.
Я пропала.
Глава 14 (Марк)
— Эконометрика. Тема вторая, злая училка. Ты же не думала, что я позволю тебе лишиться Лондона?
Когда я с громким стуком опускаю на стеклянный столик этот проклятый учебник, напряжение в комнате лопается, как перетянутая струна. Тая закрывает лицо ладонями и начинает смеяться — искренне, до слёз, сбрасывая весь тот липкий страх, который сковывал её последние несколько часов.
А я стою и просто не могу заставить себя отвести от неё взгляд.
Господи, какая же она сейчас... другая. Без своего вечного защитного панциря в виде безразмерного серого худи. Без строгих очков, прячущих эти невозможные, огромные глаза. Без тугого, правильного хвоста. Её волосы, ещё влажные после душа, тяжелыми волнами рассыпаются по плечам. Моя чёрная футболка сидит на ней слишком свободно, сползая с одного хрупкого плеча и едва доходя до середины бедра.
Я вижу её длинные, стройные ноги. Вижу, как тяжело и прерывисто вздымается её грудь от смеха под тонкой хлопковой тканью. В паху тяжело и горячо пульсирует. У меня внутри всё скручивается от дикого желания просто шагнуть к ней, рывком стянуть эту футболку через голову, завалить её на свою кровать и показать, на что мы могли бы потратить эту ночь вместо формул.
Но я стою на месте, засунув руки глубоко в карманы спортивных штанов, чтобы сдержать порыв. Потому что, если я сейчас поддамся инстинктам, я всё испорчу. Она только-только начала мне доверять. Она уязвима, напугана, её мир сегодня перевернулся с ног на голову. Воспользоваться этим — значит подтвердить всё то дерьмо, которое она обо мне думала.
Я сжимаю челюсти и заставляю себя отвернуться.
— Падай на ковёр, училка. Я сейчас приду.
Через пару минут я возвращаюсь из кухни, неся две огромные кружки с горячим мятным чаем и вазу, доверху забитую шоколадными трюфелями. Тая уже сидит на пушистом ворсе ковра возле моей кровати, скрестив свои длинные
