Русалочье солнце - Рина Солнцева
Речная дева чуть склонила голову, улыбнулась. Видимо, уразумела, что не враг ей Данила.
– Я и сама не верила, что есть русалки. Думала, раз – и нет меня, умерла. А оказалось, что не будет покоя мне после смерти. Не заслужила.
– А где же ты жила человеком? Ты точно не из Покровки, я бы запомнил тебя.
Русалка покачала головой, печаль омрачила личико:
– Я не помню, откуда я, где жила, как звали меня. Река стёрла мои воспоминания, теперь я часть её. Такова расплата за грех, что сделала. Знаю лишь, что здешняя я – где утонули, там мы и остаёмся, пока не исчезнем. И недавно я тут, порядков всех русалочьих ещё не знаю.
Данила хотел промолчать, сжал руку в кулак, но вопрос сам сорвался с губ:
– А зачем ты так с собой? Почто в воду кинулась?
– А не твоё то дело! – обозлилась русалка, тряхнула волосами. – Хочешь убить меня – убивай, я на берегу ничего сделать тебе не могу, я только в реке сильна. Я давно смерти жду, да только теперь мне заслужить её надо.
Сказала и заплакала. Закрыла лицо ладошками, мокрые волосы, как змеи, заструились вокруг лица. Плач у русалки был надрывный, жалобный, будто треснувший колокольчик звенит, и сжалось сердце у Данилы, запекло внутри.
– Не стану я мучать тебя. Как и сказал – отпущу в реку. Только скажи мне, как тебе помочь?
Русалка отняла ладони от лица, всхлипнула.
– Не ведаю я того. Водяной нам того не скажет, не дурак он нас отпускать. Как простят нас, так становимся мы речным илом, опадаем на дно. А пока не простили – прячемся на дне, путников заманиваем на гибель. Тошно мне от такой доли, а не могу ослушаться. Водяной пристально следит за нами, – зеленоватая рука утёрла слёзы, нежная кожа светилась в темноте.
Данила приколол булавку к рукаву, выпустил руку девушки. Нежная, влажная кожа скользнула по ладони, будто рыбка выплыла из-под пальцев.
– Что ж, ступай восвояси. Да только помоги мне напоследок.
Глянула русалка пристально, да уже без страха – чего это чужаку от нечисти речной нужно?
– Что хочешь, всё сделаю. Раз ты слово сдержал, то и я сдержу, – ответила она, качнув головой.
– Ввечеру тут сестрица моя ожерелье обронила в воду, когда осотницу рвала у берега. Не видел ли кто из ваших алых бус?
Русалка задумалась на мгновение и, вскочив с муравы, рыбкой бросилась в воду, поминай как звали. Даже вода не шелохнулась за ней, будто нож в масло вошла в реку.
«Хитра, плутовка, небось теперь ни бус, ни русалки не увижу», – подумал Данила, но решил немного обождать. Сел на траву, погладил рукой влажные, ароматные травы. Запахли они на весь берег пряно да масляно, смешался их дух с влажным воздухом.
Уж устал Данила на берегу сидеть, думал, и вправду обманула его русалка. Только поднялся, чтоб восвояси идти, так и вышла русалка на берег, и в руке у неё были зажаты красные бусы.
– Передай сестрице и скажи, чтоб больше тут ввечеру не ходила. Тебя за своего признают теперь, не будут трогать, а вот её хотела одна из русалок в воду стащить, чтоб нашей стала. А то была твоя сестрица, станет моя.
– Спасибо, передам, – промолвил Данила и взял из холодных пальцев девушки украшение. – Главное, придумать бы, как ей это сказать, а то, как прознает про ваш народ, так первая побежит дознаваться, что у вас тут да как. Уж больно охоча до гаданий и тайн. Коль только прознает, что русалку на излучине можно найти, так мигом прибежит, всё дно вам истопчет, палками тину взбаламутит.
– Негоже человеку в нечистое нос совать, – серьёзно молвила русалка. – Чем человек дальше от нашего мира, тем счастливее. Не пускай к нам сестру. Да и ты лучше иди и забудь, что сегодня видел.
Сказала, а голосок дрогнул. Поникла русалка, опечалилась.
– А почему нельзя мне приходить? Я, может, другом тебе хочу стать, – серьёзно сказал Данила, а в очах огонёк лукавый зажёгся.
– Не бывает у нечисти друзей, – молвила русалка, уж отступив на шаг назад.
– А теперь будет. И не нечисть ты. Ты добрая, бусы мне найти помогла.
– Приходи, раз другом назвался. Ждать тебя буду.
И исчезла в воде в мгновение ока, только рябь по серебру побежала. Была ли тут русалка, нет ли, кому сказать, и не поверят.
– Меня Данилой зовут, – крикнул парень, эхо унесло его голос, отразило от водной глади и дубовых стволов.
Но ответа не последовало. Впрочем, Данила его и не ждал: раз русалка не помнит, откуда она, где жила раньше, то и имени собственного не знает. А ведь сказала, что жила человеком рядом где-то, не пошла бы она топиться далече, в соседнее село. Да только в последнее время не до девок всё Даниле было, отцу лишь помогал, за Любашей следил, непоседлива сестрица, ох и хитра на выдумки.
И снова путь через мрачный, ворчливый лес: не рад тёмный царь ночному гостю, разыгрались бесенята, не усмирить: то там сучком ткнут, то здесь в волосы трухи с ветвей насыплют, только успевай уворачиваться, путник. Но не трогали Данилу ночные ужасы, лишь одним были заняты его мысли – русалкой, что принесла ему бусы. Красива она, загляденье, да не то Данилино сердце растопило: вековая печаль застыла на её лице, голосок серебряный звучал тускло, тревожно. Одиноко ей небось на дне, никого нет у неё, кроме таких же, как она сама, заблудших душ.
Твёрдо решил он, что дознается, кем она была, где жила. И имя её узнает, не должна она без имени быть. Пусть то уж ей никак не поможет, да вдруг Данила родичей её найдёт, расскажет, что с дочерью их или сестрой сталось. Как подумал, что Любаша его пропала, в воду кинулась, так затопила душу боль. Вот и родичи её небось так же мучаются, ночей не спят, всё гадают, что с их кровиночкой сталось.
Ходила Любаша утром угрюмая, явно всю ночь проплакала: глазоньки красные, ручки дрожат. Спала ли вообще? С такой не убудет прорыдать тихонечко всю ночь в подушку, а утром новое приключение себе придумать.
Огляделся Данила, нет матери поблизости. Отдал сестре бусы, в самую ладошку вложил, Любаша чуть не заверещала от радости:
– Нашёл! А я уж и не чаяла, все глаза ночью высмотрела
