Агент: Ошибка 1999 - Денис Вафин

Одиннадцать дней. Не запас. Слишком много ночей, слишком мало мест. На одном месте второй раз не ночевать. Паспорт не показывать. Старые адреса не трогать. Подвал. Модем. Провод.

Агент молчал. Шёл рядом — внутри, молча, как и всегда, но по-другому. Антон не мог объяснить разницу. Раньше Агент молчал, когда нечего было сказать, или когда экономил, или когда ждал нового задания. Сейчас — молчал после того, как сказал главное. Молчание после двух слов, которые изменили всё.

Рекомендация: отказ.

Антон шёл. Москва спала. Снег падал. Впереди — одиннадцать дней и ступеньки вниз.

Глава 24: Терминал

Подвал.

Запах сырости и бетона. Тот же запах — в каждом подвале, в каждом доме, в каждом городе. Сырость и бетон и плесень и холод и время. Время тоже пахнет — как окисленные контакты, как старые провода, как пыль на материнской плате, которую никто не чистил.

Семнадцать ступенек вниз.

Антон считал. Рефлекс, последний раз. Одна. Две. Три. Бетонные, стёртые, без перил. Четыре. Пять. Свет: лампочка на площадке, тусклая, мигающая. Шесть. Семь. Восемь. Запах усилился, сырость, холод, что-то металлическое. Девять. Десять. Как в типографии. Те же ступеньки, тот же подвал, тот же путь вниз. Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. Только не типография. Другой подвал, другой дом, Западное Бирюлёво, жилая пятиэтажка у Бирюлёво-Товарной. Четырнадцать. Пятнадцать. Адрес дал Тимур, через Фидо, через цепочку контактов, пока его общага ещё не стала небезопасной: подвал, рабочая линия, старый компьютер. Шестнадцать. Последняя. Семнадцать. Пол.

Как в типографии. Семнадцать ступенек.

Подвал: труба вдоль стены, покрытая ржавой изоляцией. Стена, серый бетон, с потёками. Стол старый, кухонный, с клеёнкой, кто-то оставил. На столе провода. Телефонная розетка на стене — работающая, городской номер, обычная квартирная линия. Антон проверил в первый день: гудок есть. Линия жива. Под столом — старый системник, боковая крышка снята, пыль на плате серыми хлопьями. Монитор на табурете. Клавиатура без двух клавиш. Терминал — если уж называть. Чёрный экран. Курсор. Достаточно, чтобы дать команду с клавиатуры и смотреть на диоды.

Маленький телевизор на деревянном ящике у дальней стены. Чёрно-белый, с рогатой антенной. Антон включил — для фона. Привычка из первой ночи, из сентября: тишина в подвале в три ночи была хуже. Сейчас — не три ночи. День. Тридцать первое декабря. Но привычка осталась.

Экран: предновогодняя программа — концерт, поздравления, заставки. Музыка, голоса, смех. Кто-то пел. Кто-то шутил. Мир снаружи жил и готовился праздновать — мандарины, шампанское, салат Оливье, бенгальские огни. Антон слышал это из хриплого динамика, как шум чужой вечеринки: громко, весело, не для тебя. Антон не ждал новостей. Не ждал ничего государственного. Для него всё ещё было впереди: вечер, телевизор, куранты, то самое обращение.

Антон сидел на полу, спиной к стене. Бетон за спиной — холодный, шершавый, через свитер ощущался каждый стык между плитами. Поза — та же. Та же, что в сентябре. Та же, что в первую ночь, когда он сидел у старого ротапринта и ждал, пока файл скачается, пил остывший растворимый кофе и не знал, что через сорок минут его жизнь кончится и начнётся другая. Тело помнило раньше головы: спина к бетону, ноги вытянуты, руки на коленях. Три месяца — и та же поза. Круг.

Сентябрь: модем визжал, свет мигнул, скачок напряжения, искра. Синий прямоугольник, буквы с дырами вместо Н: инициализация, субъект, загрузка, ожидание.

Начало. Тот подвал пах типографской краской и озоном. Этот — сыростью и плесенью. Разные подвалы, одна глубина. Семнадцать ступенек.

Тело. Истощение на пределе. Руки дрожали не от адреналина — от голода. Последний раз ел вчера: хлеб и сосиска из ларька, за которыми выходил в шесть утра. Деньги: один телефонный жетон в кармане. Пять двадцаток из подкладки ушли за эти одиннадцать дней: еда, ночёвки, плохой курс. Последнюю долларовую двадцатку из-под стельки он разменял на третий день: модем, хлеб, сосиска, плохой курс. Жетон остался старый, ноябрьский. Один. Не потраченный. Утром ушла последняя рублёвая мелочь. Лицо — он видел его вчера в зеркале общего туалета наверху и не узнал: скулы, впадины, глаза красные, щетина — не борода, просто давно не брился. Тело, из которого вытащили всё, что можно вытащить, и оставили каркас.

На столе модем. Не его прежний, тот остался в типографии, вместе с ротапринтом, и Фидо-узлом, и стопкой дискет, и кружкой с трещиной, в которой был растворимый кофе, и всем, что составляло Антоновскую жизнь до сентября. Этот — дешёвый, найденный на развале у Савёловского за сорок рублей, с царапиной на корпусе и без документации. В типографию возвращаться не пришлось. За эти одиннадцать дней Антон понял простую вещь: обычные промпты приходили и без модема — Агент уже сидел в нервной системе. Но полный сброс был не обычным промптом. Для его завершения нужен был физический загрузочный канал. Рабочая линия. Не типографская. Любая. Антон подключил его к телефонной линии в первый день — привычно, как подключают в тысячный раз: провод, розетка, команда с клавиатуры, ответ на чёрном экране. Через этот модем у канала появился внешний конец — тонкий, нестабильный, на грани обрыва. Зелёный диод мигал: провод жив. Красный — тёмный: данных нет. Пока.

Рядом с модемом телефонный аппарат. Дисковый, чёрный, советский. Антон нашёл его здесь, в подвале, на полке, забытый жильцами или сантехниками. Трубка тяжёлая, пластик пожелтевший. Гудок есть. Линия живая. Последняя живая линия.

Тишина в голове. Агент молчал третий час. Телеграфный режим. Последнее сообщение утром:

Ресурс критический

Два слова. С утра ни одного слова больше. Синий прямоугольник в углу зрения — тусклый, почти невидимый. Как индикатор ожидания на мониторе, который вот-вот выключится.

Телевизор бубнил у стены. Предновогодняя программа гудела голосами и музыкой. Антон слушал это как белый шум — не вникая, не различая, только как доказательство того, что мир за стенами подвала продолжает существовать. Тридцать первое декабря. Последний день девяностых. Где-то наверху — квартиры, люди, столы, мандарины, салат Оливье в тазу, дети, которые ждут подарков, взрослые, которые режут колбасу кубиками и ставят шампанское в холодильник. Нормальная жизнь. Ещё полдня — и куранты, и пробка от шампанского