Агент: Ошибка 1999 - Денис Вафин

После чая и записи в журнале он был здесь уже не тенью, а ночным техником, которого можно окликнуть по имени. Этого хватило.

Антон уже застёгивал сумку.

В углу зрения:

ВРЕМЯ. ОБЪЕКТ ПРИБЛИЖАЕТСЯ. ВЕРОЯТнОСТЬ ОБнАРУЖЕнИЯ: 31%.

Семь из восьми. Не восемь. Тело решило быстрее головы.

Одна живая пара. У кого-то утром всё-таки будет гудок.

Синий прямоугольник мигнул. Текст другой — не командный, не плановый. Формат, которого Антон не видел раньше:

АнОМАЛИЯ: СОХРАнЕнИЕ нЕЦЕЛЕВОГО ОБЪЕКТА. ОШИБКА ПРИОРИТИЗАЦИИ. ЭФФЕКТИВнОСТЬ СнИЖЕнА нА 4%.

Антон прочитал. Это про деда. Про то, что не ударил.

Четыре процента. Один живой старик с малиновым вареньем и значком, пришитым самому себе.

Антон ждал санкции. Тут могло быть по-разному: мигрень, быстрая, острая, как гвоздь в висок. Или тошнота. Или свинцовая тяжесть в затылке, от которой темнеет в глазах. Калькулятор наказывал как плохой босс — не объяснял за что, становилось плохо.

Секунда. Две. Три. Пять. Антон считал. Восемь. Десять.

Ничего.

Ни мигрени, ни тошноты, ни давления. Агент отметил сбой и пошёл дальше. Записал в свой журнал — клеёнчатый, невидимый, — и закрыл.

Приехали. Пронесло.

Это не ошибка. Я просто не стал.

Антон шёл по коридору к подвальному окну.

Вернулся к каморке. Николай Иванович сидел на табурете, радио бубнило тихо, чай остыл.

— Спасибо, Николай Иванович. Порядок. Я через двор выйду, с торца — мне к машине ближе, я там оставил.

— Идите, молодой человек. Там с торца козырёк над окном — осторожно, ржавый.

Осторожно с козырьком.

Антон остановился в дверном проёме. Дед предупреждает — просто так. Без повода, без выгоды. Потому что козырёк ржавый, и молодой человек может порезаться, и предупредить — нормально.

Антону захотелось сказать что-то в ответ. Что-то больше, чем «спасибо». Не нашёл. Кивнул.

— Спокойной ночи, Николай Иванович.

— И вам, — ответил тот, и Антон пошёл.

Форточка. Пролез — на этот раз быстрее, плечи прошли ровнее. Козырёк зацепил рукав куртки — ржавый, как и говорил Николай Иванович. Антон аккуратно отцепил, не порвав. Вторую дырку за ночь ему не надо.

Двор. Темнота. Воздух — прохладный, мокрый, осенний, с запахом листьев и далёкого выхлопа.

В углу зрения — статус:

СТАТУС: ЗАДАнИЕ ВЫПОЛнЕнО ЧАСТИЧнО. 7 ИЗ 8 ПАР. ОБЪЕКТ ВЫВЕДЕн ИЗ РАЙОнА. АнОМАЛИЯ ЗАФИКСИРОВАнА (ПРИОРИТИЗАЦИЯ). ТРЕБУЮЩИЕ КОРРЕКЦИИ ПАРАМЕТРЫ: нЕТ.

Семь из восьми. Частично. За деда и за последнюю пару — ничего.

Мысль ушла. Антон устал.

Он стоял во дворе, руки в карманах, и чувствовал медь на пальцах сквозь ткань. Те же руки. Тот же двор. Та же темнота. Он уже был здесь — в начале этой ночи, на четвереньках, с обрезками. Только тогда он ещё не знал, что нёс с собой.

Теперь знал. И это было не то, чего ожидал.

Не торжество. Не страх. Что-то другое — тёплое, тихое, неудобное. Как работаешь ночью с кем-то, кто оказался добрым, и уходишь, и уносишь это, и не знаешь, куда деть.

Николай Иванович. Пятый разряд высший. «Счётмаш» встал в девяносто третьем. Месяц ходил — думал, может, откроют. Не открыли. Значок «Ветеран труда», пришитый нитками трёх цветов.

А Антон перерезал ему семь пар проводов. И попил с ним чай. И сказал «спокойной ночи», и это было правдой — он действительно хотел, чтобы ночь у Николая Ивановича была спокойной. Как будто это что-то меняло.

Он отряхнул колени, вышел из двора, повернул в переулок. Шёл ровным шагом, не быстро, не медленно, человек идёт домой поздно ночью, ничего такого. Сумка на плече. В кармане обрезки медных проводов, бесполезные, но выбросить не мог — улика. Перед метро надо будет выкинуть в урну, завернув в газету. Антон подумал об этом привычно, деловито — как о бэкапе, который надо стереть. И подумал, что стал слишком быстро привыкать к таким мыслям.

Где-то уже начиналось то, чего он не видел и не мог посчитать. Ночь ещё держалась нормальной, но в ней уже сидела поломка — не законченная, не чистая, с каким-то неправильным живым остатком внутри.

А Антон шёл переулком. И в голове — одна мысль. Та самая, от которой он отмахнулся четыре часа назад.

Я не тронул деда. Почему-то это важнее, чем провода. Я не знаю почему.

Но сейчас Антон просто шёл. Метро скоро закроется — последний поезд в час, он успевал. Если не успеет — пешком до Чертаново часа два. Это было бы глупо. Но Антон поймал себя на том, что ему всё равно. Несколько почти нормальных ночей стёрлись за четыре часа в подвале, и тело снова было тем же тяжёлым, ватным, привычным — телом человека, который не высыпается и не высыпается и не высыпается, и перестал верить, что бывает иначе.

Он шёл и нёс с собой запах меди на пальцах, тепло чужого чая в животе и одно тихое слово, которое калькулятор записал в свой журнал и не стал исправлять.

Глава 10: Двенадцать процентов

Сквозь потолок: радио. Голос диктора. Глухой, далёкий, через бетон и трубы.

«…в Басманном районе столицы этой ночью произошла авария на телефонной станции. По предварительным данным, без телефонной связи остались около двенадцати процентов абонентов района. Специалисты МГТС…»

Антон лежал на раскладушке в подвале типографии, раскинув ладони вверх, словно ловил пустоту. Глаза открылись. Не целиком — на полпути, щурясь от полоски утреннего света через решётку подвального окна. Свет был серый. Осенний. Обычный.

«…около двенадцати процентов…»

Он сел. Раскладушка скрипнула так, что зубы свело.

Двенадцать процентов.

Число повисло в голове — белым по синему, как текст Агента, и не исчезало при моргании. Откуда оно взялось, Антон понимал. И почему. Рано или поздно оно должно было прозвучать от кого-то ещё — не от калькулятора, а от живого человека за стеной, за радиоприёмником, в нескольких метрах от того подвала, где ночью лежали его кусачки.

Двенадцать.

Мысль пришла автоматически, как всегда, как тик — сколько это? Сколько в районе абонентов — он ещё не считал. Но число уже стояло в голове, и от него нельзя было отмахнуться, потому что числа оставались числами, а всё остальное — нет.

Ночью он пришёл сюда с Курской, на метро, последним