Агент: Ошибка 1999 - Денис Вафин

Пауза. Прямоугольник мигнул.

Исходный текст оператора содержит нечитаемые сегменты.

Фрагменты: ████████ █████████ ██████.

Воспроизведение невозможно.

Чёрные прямоугольники вместо текста. Не цензура — кодировка сдохла по дороге. Антон такое видел каждый день: письмо приходит, а вместо «до свидания» вываливается каша.

— Ладно, — Антон потёр лоб. — Что конкретно от меня надо? По-человечески.

Курьер — мужчина, возраст от 20 до 40, точнее не установить. Перемещается — предположительно от штаба (район Комсомольской, вероятность средняя) до редакции (район Лубянки / Кузнецкий Мост, адрес не зафиксирован). носитель: вероятно видеокассета, по косвенным визуальным признакам. Окно времени: сегодня, вторая половина дня. Цвет одежды — данных нет. Источник: фрагментарная реконструкция из периферийной памяти носителя. Точность низкая.

— Из моей памяти. — Антон поставил сковороду на холодную конфорку. — Ты копался в моей голове. Когда?

ночью. Во время сна носителя. Косвенные данные: разговоры, адреса, визуальные фрагменты. Реконструкция маршрута по совокупности. Точность неполная.

Антон стоял и переваривал. Пока он спал — единственные три с половиной часа нормального сна за всё это время, которые вроде бы принадлежали только ему, — Агент работал. Рылся в памяти без спроса: разговор у Михалыча, визитка на столе, чужие обрывки фраз. Склеил из мусора маршрут. По точности — как утренняя камера, которой не было.

Значит, всё это он не выдумал с нуля. Взял реальный сор, который Антон сам бы никогда не поднял: чьё-то «штаб на Комсомольской», адрес редакции, мелькнувший на полях, лицо парня, которого Антон видел краем глаза и тут же забыл. Всё, что мозг пишет в фоновые логи и не считает важным. Агент полез в этот мусорный буфер и собрал из него маршрут.

Удобная схема. Для всех, кроме носителя.

— Ты не спишь.

Оптимизация ресурсов. Сон носителя — окно обработки данных.

— Спасибо. Очень по-человечески.

Антон выключил плиту. Тарелку не убрал — Катя придёт, уберёт или не тронет, и тарелка простоит до утра, и это тоже будет нормально. Записка. «Буду поздно. Позвони, если что. Блинчики супер. А.» Положил туда же, где была её, на стол, под солонку. Два человека, живущих в одной квартире, общались через записки на кухонном столе, как через почтовый протокол. Запрос — ответ. Подтверждение доставки — пустое место, где была записка. Всё на бумаге, всё асинхронно.

Куртка. Сумка матерчатая, серая. Советская спортивная — не новая, не старая, такие есть у каждого и ни у кого одновременно. В карман пятьсот рублей. Проверил доллары, открыл боковую стенку 386-го, посмотрел: конверт на месте, между кулером и блоком питания, четыреста двадцать долларов, нетронутые. Аварийный запас на несколько месяцев, если совсем прижмёт. Закрыл стенку.

Вышел.

Чертаново в час дня было мокрым и серым. У остановки бензиновая плёнка, троллейбусные провода гудели тонко, как зуммер на АТС. Антон сел у окна. Талон сунул в карман. За стеклом поплыли панельные дома, ларьки, гастроном, женщина с ребёнком у подъезда, мужик в трениках с мусорным ведром. Нормальная жизнь. Троллейбус подошёл не сразу; расписание на жёлтом столбе обещало одно, часы — другое, и в Москве это считалось порядком вещей.

Синий прямоугольник молчал уже почти привычно. Антон поймал себя на том, что проверяет его как шум в серверной: сначала слышишь каждый вентилятор, потом пугаешься только тишины. Контролёрша проверила талон и пошла дальше, а бабка с клетчатой тележкой начала объяснять соседке, что новый премьер хоть и молодой, но серьёзный. Политика ехала рядом, как запах мокрой куртки: отделаться нельзя, вслушиваться бессмысленно. Информация входила, не обрабатывалась, оседала где-то сбоку — как запись, которую потом, может быть, кто-нибудь прочитает.

Антон и не знал, сколько всего вокруг проходит через него именно так — мимо, краем, без разрешения. И после ночи с Агентом это уже не казалось безопасным.

На прямом участке троллейбус перестал раскачиваться. Антон закрыл глаза на секунду. За веками прямоугольник был на месте. Синий. Пустой. Ждущий. Открыл — и ничего не изменилось, только за стеклом деревья уже пошли сплошной полосой, без рывков и без поворотов.

На Чертановской стало только хуже: разовый билет за четыре рубля, тонкий, с магнитной полосой; турникет толкнул в бедро, станция загудела знакомо, подземно.

Эскалатор вниз. Длинный, советский, с резиновыми поручнями, которые двигались чуть быстрее ступенек, и ладонь медленно уползала вперёд, если не перехватывать. Антон положил руку — и пальцы начали считать.

Не ступеньки — ребристые линии на поручне, те канавки, которые проходят под ладонью одна за другой, равномерно, как тактовый сигнал. Одна. Две. Три. На тринадцатой Антон заметил, что считает. Попытался остановиться. Четырнадцать. Пятнадцать. Не получилось. Тело в режиме: пальцы двигаются, мозг послушно нумерует движения, и Антон ничего не может с этим сделать, потому что это не привычка, а рефлекс, а рефлексы не отключаются по запросу. Он читал когда-то, что навязчивый счёт — это способ мозга справляться с тревогой. Возможно. Или просто привычка человека, который почти всю жизнь считает всё подряд: байты, пакеты, строки кода, ступеньки до подвала типографии — семнадцать штук, — и теперь уже не может перестать.

Двадцать. Двадцать один.

Запах бензина и махорки. Сарай под Барнаулом, восемьдесят шестой год, доски в щелях, полоска света на масляном полу. Большие ладони дяди Рината, тёмные, в мазуте, с обломанными ногтями, обхватывают Антоновы детские руки, кладут на корпус карбюратора. Железо тёплое, вибрирует под пальцами, и вибрация идёт по рукам вверх, в плечи, в грудь. «Понимаешь, Антошка, — голос негромкий, с алтайским растяжением на гласных, спокойный, как голос человека, который привык разговаривать с машинами больше, чем с людьми, — мотор — штука, которая не врёт. Если внимательно слушать. Трещинка на свече — свеча просит замены. А вот этот свист — не мотор свистит, это воздух просачивается мимо прокладки. Слушай. И не лей воду на карбюратор».

Ринат в восемьдесят шестом — инженер на заводе, руки всегда в масле, рубашка в клетку, голос ровный. Ринат в девяносто девятом — завод встал, пенсии нет, сердце барахлит, тётя Галя работает за двоих. Мотор, который не врёт. Завод, который соврал.

Двадцать шесть. Антон моргнул. Барнаул пропал. Эскалатор ехал вниз, гудел на своих пятидесяти герцах, нёс людей. Москва. Сентябрь. Метро. Резиновый поручень под ладонью. Чья-то спина впереди — мужчина в куртке читал газету, сложенную вчетверо.

Ринат учил слушать технику. Антон слушал прямоугольник. Тот врал.

Переход на Серпуховскую. Потом Кольцевая. Давка не сильная — середина дня, не