Я из Железной бригады. Революция - Виктор Сергеевич Мишин
Уселся на вёсла, не хватало ещё Настасье самой грести, переправляя нас на противоположный берег. Да, обратно сама будет, но там уже не будет меня под рукой. Волга сейчас не очень широкая, навскидку метров пятьсот, не больше, но всего через тридцать лет, после ещё одной и очень страшной войны, река в этом месте разольётся километра на три, вот где будет простор! Подумать только, всего каких-то двадцать четыре года, и опять всё по новой. Разруха, голод, смерть… Мне к тому моменту будет больше сорока, тяжеленько придётся, надо стараться держать форму, нереально, я знаю, но и оказаться инвалидом перед Отечественной войной тоже не хочется. Хотя, о чем это я, тут революцию бы пережить, а затем ещё и гражданская ждёт не дождется, уже копытом бьёт возле дверей русских. Ух, даже отвлёкся и успокоился немного, полегчало.
– Дом мой, крайний к реке, как малинник пройдешь, сразу увидишь. Надумаешь – приходи, всегда приму. – Мария уже выпрыгнула из лодки, а меня Настасья придержала.
– Ты одна живёшь? – решился всё же спросить я.
– Почто одна? – даже удивилась, вскинув брови женщина. – Детки у меня малые, мальчик Петрусь и дочка Любаша. Малые они.
– А батька их?
– Похоронную уже два года как получила, – опустила глаза Настасья, – даже деньги получала от царя, а теперь… Что там, в Петрограде, не знаешь ли?
– Плохо все, Настасья, очень плохо. Грядут гиблые годы, запасай еды впрок, худо будет. Милость твою я запомню, обещать не стану, потому что никогда не нарушаю слово, но, если получится, буду очень рад зайти к тебе.
– Хотя бы не врешь, уже хорошо, – грустно покачала головой Настасья. – Девочка твоя?
– Убили её родителей, саму едва не снасильничали, избили крепко, я сегодня первый раз за два месяца услышал её смех. Не смог я пройти мимо и не помочь, я за неё в ответе.
– Дело хорошее. Надумаешь, приходите, будет мне как дочь, ничем не обижу.
Вот же люди…
– Плохой я сосед, Настасья, – тяжко выдохнул я.
– Что так? Увечный, что ли? На вид непохоже, вон справный какой, а руки как железные, белье чуть не досуха выжал! Так и это не беда, если ж калечный, всё вместе-то легче будет.
– Не телом я калечный, Настасья, хотя и ему досталось, душу искалечил знатно. Плохой я человек, грешный.
– Будешь справно жить, отмолишь, Господь всемилостив!
О как!
– Не поминай лихом, настанет день – свидимся. – И быстро поцеловав Настасью в щеку, я вышел из лодки и начал подниматься на высокий берег не оборачиваясь. Марийка куда-то спряталась, надо догонять.
– А что ты плохого совершил? – Блин, вот же диверсант малолетний! Спряталась, детство у неё в одном месте.
– Подслушивать старших нехорошо! – строго и поучительно заявил я выбравшейся из кустов Маше.
– Я не подслушивала, вы громко говорили…
– Забудь. Я на войне был, и ничего хорошего там не было.
– Ты людей убивал, дядь Коля?
– Нет, Марийка, я убивал врагов.
– А тех, что меня и маменьку с папенькой, ты ведь тоже… Я видела, хоть и плохо мне было.
– Они – враги. Среди своих тоже такие бывают, и они ещё хуже, чем те, чужие, что на войне, ибо от своих не ждёшь такой подлости.
– А я думаю, что не грешник ты, а ангел… Тебя ко мне родители направили, чтобы ты мне помог!
– Может, ты и права, только я не помню, как с небес спускался, – отшутился я. – Если только рухнул, как камень, и не заметил этого.
Вещей у нас было мало, к этому времени наше путешествие продолжалось уже много дней, и мы прилично так израсходовали наши припасы, надо срочно об этом думать. Почему не принял предложение Настасьи? Да потому, что дурак. Потому, что едва останусь с ней один на один, забуду обо всём. А я не хочу, забывать не хочу.
В ближайшем селе мы купили немного еды и расспросили местных жителей о том, что происходит в округе. Удалось узнать и о той деревне, в которой я намеревался остановиться. Сведения были скудными, но удалось за сущие гроши нанять телегу, и довольно пожилой старичок согласился подвезти нас немного. По сути, нам тут пешком километров десять осталось, но что-то уже усталость накатила, хотелось прилечь и часиков восемь поспать как следует.
Что я делаю? Куда иду, да ещё и деваху малую за собой тащу? Сейчас да, лето в самом разгаре, а что потом? Ведь придёт осень, а за тем и зима. Здесь, в наших пенатах не как на северах, конечно, но всё же зимы бывают довольно холодными, а мы в начале двадцатого века. Тепло здесь – хорошая печь и крепкий дом. Еда – что вырастишь, то и будешь есть. Готов ли к этому я? Врать себе последнее дело. Нет, не готов, но собираюсь это превозмочь.
– Всё, служивый, звиняй, далее не повезу, да вам тут и немного осталось, идите так, чтобы солнце в левый глаз било, аккурат куда надо и придёте.
– Спасибо, отец, держи, – я протянул старику бумажку, все равно скоро этим деньгам конец, а так, может, успеет ещё что-то нужное купить. Самому же мне надо бы в город выбраться. Много чего требуется, да и просто узнать обстановку хочется, хоть и рискованное это дело.
Дошли мы весело и быстро. Деревня оказалась именно такой, как я и предполагал. Шесть дворов, из них пара явно неухоженных, узнаем, как и что, да и займём, я думаю. Постучались во все, обходя одну за другой все стоявшие хибарки. Справлялись о ночлеге, безоговорочно все, кто открыл двери, отправляли нас в один и тот же дом, к старушке, что жила одна. К ней мы и постучали в последнюю очередь.
– Здравствуйте, бабушка, не приютите ли путников?
Открыла нам двери бодрая такая старушенция, маленькая, сухая как доска, но с горящими глазами. Красивый вязаный платок покрывал её седую голову, глаза большие, смотрят строго и внимательно.
– Что ж, не на улице же вас оставлять, да ещё с дитём. – Хорош ребёнок, четырнадцать годков, взрослая уже, по местным меркам. – Проходите,
