Знахарь IV - Павел Шимуро
— Никто её не вяжет, — это Лайна, зашедшая со стороны. Её нож убран, руки пусты. Она двигалась медленно, как двигаются рядом с краем обрыва. — Лекарь ищет способ помочь. Он спас мальчика Митта, когда все думали, что тот мёртв.
— Митт был живой! — мужчина захлебнулся криком, и слёзы хлынули по его щекам. — Мой ребёнок… посмотри на её руки! Посмотри!
Он протянул девочку вперёд, и свет костра упал на маленькие ладони. Чернота поднялась выше запястий, добравшись до середины предплечий. Кожа блестела — натянутая, глянцевая, как мокрая кора.
Девочка не реагировала. Глаза закрыты, дыхание поверхностное, с паузами, которые становились длиннее с каждым циклом. Я видел это через щель, считая секунды между вдохами: четыре, потом пять, потом снова четыре. Центральная нервная система угасала.
— Послушай меня, — сказал я через стену, и мужчина замер, потому что голос из-за частокола обладал странной властью над людьми, стоящими по другую сторону.
Тишина. Костры потрескивали. Вибрация связанного старика гудела на самой границе слышимости.
— Я не могу пообещать, что спасу её, но могу пообещать, что попробую. У меня есть лекарства, которых нет больше нигде в радиусе шести дней пути, и знания, которых нет ни у одного алхимика, которого ты мог бы найти. Если ты унесёшь её в лес, она умрёт до рассвета. Если оставишь здесь, у неё есть шанс. Не гарантия, а именно шанс, и он мал, но есть. И мне нужно время, чтобы этим шансом воспользоваться. Время, которого у нас почти нет.
Мужчина стоял, прижимая дочь к груди, и его тело сотрясалось от рыданий, которые бывают у людей, привыкших не плакать при других. Дагон шагнул к нему и положил руку на плечо. Мужчина не сбросил, не ударил. Опустился на колени и лёг на бок, не выпуская ребёнка, свернувшись вокруг неё, закрыв собой.
Лайна принесла одеяло и накрыла обоих. Она не сказала ни слова, и на её лице стояло выражение, которое я видел один раз в другой жизни — у медсестры в онкологическом отделении: профессиональное сострадание, точное и бесслёзное.
Я отошёл от стены. Прижался спиной к брёвнам и посмотрел на переплетённое из корней небо.
Потом вернулся к первой щели.
Замкнул контур. Правая ладонь в землю, левая на бревно. Водоворот раскрутился тяжело, со скрипом, как раскручивается маховик, которому не хватает смазки. Каналы в предплечьях горели, но я направил поток к глазам и выжал из себя три секунды витального зрения.
Красная зона вспыхнула знакомой палитрой боли. Восемь тел на лежанках. Грузная женщина, которая кивнула и отвернулась, старик с желтушной кожей, мальчик с синими ногтями, ещё двое мужчин, ещё одна женщина, парнишка лет шестнадцати с раздутыми венами на шее, и девочка в руках отца.
Я слушал их кровь.
Тон грузной женщины одинарный, тихий, угасающий. Она умрёт сама, без обращения — её организм сдастся раньше, чем мицелий успеет прорасти. Старик с желтушной кожей — тоже одинарный, но громче, его печень ещё боролась.
Мальчик с синими ногтями — раздвоенный. Два голоса — человеческий и чужой, переплетённые, как две нити в верёвке. Чужой голос тихий, пока ещё тихий, как тихи первые всходы в грядке, когда семя лопнуло, но стебель не показался из земли.
Парнишка с раздутыми венами — раздвоенный. Чужой голос громче, чем у мальчика. Мицелий рос быстрее, питаясь молодой, сильной кровью.
У девочки раздвоенный. Чужой голос почти такой же громкий, как человеческий. Двенадцать-восемнадцать часов.
Я разорвал контакт и сел на землю, потому что ноги отказались держать. Пульс стучал в висках — сто двенадцать, может, сто пятнадцать. Правое предплечье онемело от локтя до кончиков пальцев, и я сжимал и разжимал кулак, пытаясь вернуть чувствительность.
Трое из восьми терминальных превращались в проводников. Через сутки или раньше в лагере будет три новых существа с чёрными глазами и чужой улыбкой, и каждое из них будет сильнее взрослого мужчины, и каждое попытается уйти на восток, к больной Жиле, утаскивая за собой тело, которое когда-то принадлежало человеку.
Часы тикали, и каждый удар моего собственного больного сердца отсчитывал время, которого у нас не было.
…
Рассвет сочился сквозь кроны медленно, как сочится гной из плохо промытой раны: сначала серое пятно на востоке, потом мутная желтизна, потом свет, от которого не становилось теплее в этом мире.
Я пришёл к Аскеру ровно через час после того, как небо залил свет от кристаллов.
На крыльце сидел Дрен, опираясь на палку, и когда я поднялся по ступенькам, он молча кивнул на дверь.
Аскер сидел за столом, над которым горела лучина, воткнутая в глиняную плошку с салом. Перед ним лежали четыре черепка, уложенные в ряд, как карты в пасьянсе, и на каждом я различил цифры — корявые, но аккуратные. Староста вёл учёт ресурсов по привычке, которая пережила все катастрофы.
Он поднял голову, когда я вошёл, и я увидел лицо человека, который не спал трое суток. Кожа серая, как древесная зола, глаза ввалились, мешки под ними набрякли тёмным, почти чёрным, и на щеках проступила щетина — редкая, седая, которой я раньше не замечал.
Но глаза были ясные.
— Садись, — сказал Аскер. Голос ровный, без следа усталости.
Сел на табуретку напротив. Колено скрипнуло, и я подавил гримасу.
— Рассказывай, — продолжил он. — Только цифры и только то, что я могу сделать. Про грибницу в мозгу и чёрные глаза уже слышал от Тарека. Он стоял на вышке и видел больше, чем мне хотелось бы.
— Цифры такие, — начал я. — Семьдесят человек за стеной. Двадцать три здоровых или в ранней стадии, их можно вернуть. Шестнадцать в средней фазе, лекарства хватит, если Горт доит пиявок без перерыва и плесень даёт новую порцию к вечеру. Девять терминальных, из которых трое обращаются прямо сейчас, пока мы разговариваем.
Аскер не моргнул. Его пальцы лежали на черепке с цифрами — неподвижные, тяжёлые.
— Обращаются, — повторил он. Не вопрос, а констатация, произнесённая тоном человека, который пробует на вкус новое слово, чтобы понять, горчит ли оно.
— Грибница прорастает по сосудам в мозг. Когда добирается, тело перестаёт быть человеком и становится транспортом. Идёт на восток, к больной Жиле. Сильнее взрослого мужчины, не чувствует боли, не реагирует на голос.
— Сколько времени?
— У одного двенадцать-восемнадцать часов. У двоих сутки-полтора. Потом они встанут, как тот старик, и пойдут.
Аскер помолчал. Его
