Знахарь IV - Павел Шимуро
Сорок восемь или семьдесят два часа. После этого мицелий не обратит их, потому что сеть мертва и обращение невозможно без управляющего сигнала. Но он убьёт их, банально задушив кровоток, как тромбоэмболия убивает пациента, который слишком долго лежал без движения.
Я выпрямился, и в этот момент заметил, что за мной наблюдают.
Аскер стоял на крыльце мастерской, метрах в двадцати, скрестив руки на груди. Лысая голова блестела в тусклом утреннем свете, шрам на щеке казался глубже обычного, тени ложились иначе, или он просто сильно осунулся за последние сутки. Рядом с ним, привалившись плечом к дверному косяку, стоял Бран. Перевязанные рёбра проступали бугром под рубахой, лицо было серым и неподвижным, как камень, но он стоял на ногах без поддержки, и в правой руке сжимал что-то, что я не сразу опознал — молоток. Обычный плотницкий молоток, который он держал так, будто это часть его руки.
Тарек стоял у стены справа — копьё в руках, и смотрел на юг, где между стволами деревьев за частоколом лежали тела обращённых — неподвижные, раскиданные по земле, как сломанные куклы. Их видно отсюда, через щели между брёвнами, и зрелище жуткое даже для человека, который привык к виду трупов.
— Они упали, — сказал Аскер.
Голос был ровным, без интонации. Констатация факта от человека, который пережил достаточно, чтобы не тратить эмоции на очевидное. Но в глазах стоял вопрос — не «что произошло», а «что ты такое».
Я подошёл к крыльцу и сел на нижнюю ступеньку. Ноги гудели, колено ныло, глаза щипало от недосыпа. Сесть было правильным решением ещё и потому, что я не хотел стоять перед Аскером, как подчинённый перед командиром, и не хотел стоять рядом, как равный. Ступенька была нейтральной территорией: ниже его глаз, но в зоне разговора.
— Я нашёл то, что ими управляло, — сказал ему. — Пень мёртвого дерева-гиганта в трёх километрах к югу. Мицелий использовал его каналы как ретранслятор, преобразовывал сигнал из глубины в команды для поверхностной сети. Я ввёл серебряный концентрат в узловые точки. Жила отторгла паразита, сеть разрушилась. Обращённые потеряли связь с управляющим центром и деактивировались.
Аскер молчал, Бран тоже. Тарек повернул голову, посмотрел на меня, потом снова на юг.
— Они больше не встанут, — добавил я. — Но каждое тело нужно сжечь. Мицелий в них мёртв без управляющей сети, однако споры могут сохраняться в мёртвой ткани. Если оставить трупы гнить, через недели или месяцы споры прорастут заново. Не в таком масштабе, не как армия, но очаг заражения останется.
Бран шевельнулся. Молоток перешёл из правой руки в левую.
— Сколько их там? — спросил он. Голос был хриплым, сдавленным, так как рёбра не давали говорить в полную силу.
— Больше двухсот, если считать все три колонны. Те, что ближе к стене, в пределах ста метров. Дальние лежат в лесу, до них полдня ходьбы.
— Ближних сожжём сегодня, — Бран кивнул, как кивал каждый раз, когда получал задачу: один раз, коротко, без обсуждения. — Дальних уже завтра и послезавтра. Зелёных хватит на три бригады, если каждая возьмёт по участку.
Он уже разворачивался, чтобы уйти, когда Аскер поднял руку — жест был негромким, почти незаметным, но Бран остановился. Все здесь знали язык жестов старосты: приподнятая ладонь означала «подожди».
— Тот пень, — сказал Аскер, глядя на меня сверху. — Ты уверен, что он один?
Аскер спрашивал о единственном, что имело практическое значение: есть ли ещё угроза?
— В радиусе, который я могу охватить, других коммутаторов нет, — ответил я. — Но мой радиус около двухсот метров. Мор шёл с востока, и его источник — Кровяная Жила, которая проходит глубоко под землёй. Жила не мертва. Мицелий на поверхности уничтожен, но глубже, в самой Жиле, споры могут оставаться. Это как прижечь рану — кожа затянется, но если инфекция в кости, через время она выйдет снова.
Аскер переварил это. Лицо не изменилось — оно у него никогда не менялось, и иногда мне казалось, что этот человек родился с выражением спокойной, цепкой оценки, которое не покидало его ни во время осады, ни во время совета, ни сейчас.
— То есть, Мор может вернуться?
— Может. Не завтра и не через неделю. Но через месяцы, да, возможно. Если не найти способ очистить саму Жилу.
— Это задача для Каменного Узла, — сказал Аскер. — Или для Изумрудного Сердца. Не для деревни из сорока семи человек и одного алхимика.
Сорока пяти, подумал я. Минус двое за ночь. Но поправлять не стал — Аскер это знал, и число «сорок семь» было не ошибкой, а привычкой. Он ещё не обновил подсчёт, и за этим стояло что-то, чего я не хотел трогать: нежелание признавать потери до тех пор, пока не будет времени скорбеть.
— Сейчас, — сказал я, поднимаясь, — мне нужна мастерская, Горт и шесть часов. У нас одиннадцать жёлтых, которые выкарабкаются сами, если им немного помочь, и пятеро красных, которые умрут через двое суток, если я ничего не сделаю.
Аскер кивнул. Бран уже уходил — широкие шаги, молоток в руке, спина прямая, несмотря на сломанные рёбра. Он не обернулся, потому что обернуться означало бы показать боль, а Бран Молот не показывал боль — он её просто нёс, как нёс всё остальное: молча и до конца.
Я направился к мастерской, и на полпути почувствовал, как кто-то смотрит мне в спину. Обернулся.
Варган стоял на крыльце своего дома, в десяти шагах от мастерской.
Он вышел без палки впервые за всё время после ранения. Левая нога — та, где была рана, стояла чуть шире обычного — берёг бедро, переносил вес на правую. Лицо было бледным, заросшим недельной щетиной, и глаза смотрели не на меня, а мимо, на юг, туда, где за частоколом горел первый костёр.
Бран уже начал. Дым поднимался тонкой серой змейкой, запах горелой плоти и мокрой древесины накрыл двор, и я увидел, как Варган втянул воздух через нос медленно и глубоко, как человек, который определяет направление ветра.
Он не сказал ни слова. Просто стоял и смотрел на костёр, и в его глазах было выражение, которое я видел раньше
